Приглашения
3 апреля 2022 г., 20:44
Один ужин превращается в три, которые затем переходят в кофе за обедом по понедельникам, потому что Эрвин ест слишком медленно, а Леви слишком раздражителен, чтобы есть после потока электронных писем на работе. Потом это походы в кино днем по субботам, потому что Леви не хочет платить 12 долларов за вечерний сеанс, а еще ему втайне не терпится спросить, почему Эрвин еще не загорелся на солнце, и лучи просто отражаются от его золотистых светлых волос, как по волшебству.
Проходит месяц, и единственное, что Эрвин рассказывает о своем вампирском образе жизни, — что он иногда ворует пробирки с образцами крови с работы и подливает в свой кофе. Леви часто говорит ему, что при этом он выглядит как латентный алкоголик, и Эрвин вознаграждает его сухой юмор теплым смешком. Леви делает болезненный глоток горячего горького кофе, чтобы отвлечься от того, как этот легкий звук, исходящий от Эрвина, заползает ему под свитер и заставляет волосы на затылке встать дыбом.
Кроме того, Леви часто забывает, что этот человек — другой, что он не стареет и что когда он пьет свой кровавый кофе, его глаза иногда снова темнеют, а склера словно растворяется в черных чернилах.
Чаще они просто два друга в холодном и ветреном городе, один постоянно ругающийся как сапожник, другой вежливый, с вечно приятной ухмылкой на губах. Их дружба постепенно становится более близкой, но они все еще осторожны по отношению друг к другу, как будто до сих пор играют в какую-то игру.
***
— Как можно обратить кого-то? — спрашивает Леви однажды днем, когда они возвращаются с кино. Зимний холод пробирает его до самых костей, пока они идут к станции красной ветки метро, где оба сядут на поезда в разных направлениях. У него в голове бесчисленное множество других вопросов, которые он хочет задать. Например, почему тот может ходить под солнцем? Что будет, если он не выпьет кровь? Как можно убить вампира? Но этот вопрос кажется самым важным. — Ты меня уже об этом спрашивал, — отвечает Эрвин. Они идут ровно шаг в шаг по заснеженному тротуару. На нем мало одежды, подмечает Леви. Только пальто и тонкий шарф, а Леви ежится в своих трех слоях одежды и пальто. Он задается вопросом, мерзнут ли вампиры. — А ты повел себя как последний засранец и не ответил, — говорит Леви. Эрвин, разумеется, больше не отвечает. Он просто одаривает Леви озорной ухмылкой — один уголок его рта приподнят, а глаза сверкают темными, притягательными секретами. Леви пытается взглядом заставить его подчиниться, но догадывается, что Эрвина, вероятно, с его жизненным опытом длиною в вечность, нелегко запугать. Вместо этого Эрвин выдерживает его взгляд с натянутой ухмылкой и интересом в глазах, заставляющим Леви чувствовать себя экспонатом в Кунсткамере. Его взгляд заставляет Леви сменить выражение лица на неловкую хмурость, а седце затрепетать. — Возможно, я тебе не доверяю, — просто говорит Эрвин, пока они ждут на пешеходном переходе. — Говорит хренов вампир, — ворчит Леви, немного обиженный. — Хочу напомнить, что вообще-то я никому не рассказывал о твоем маленьком секрете. Эрвин поворачивается к нему и подозрительно смотрит, с легкой резкостью во взгляде, которая напоминает Леви, что тот не обычный человек. Он сглатывает и напрягается, когда существо, как ни странно, словно нависает над ним, при этом не сдвинувшись ни на дюйм. Вид сверкающих белых клыков проникает в его мысли, погружаясь в них, словно укус в шею, прямо в вену. Сердце Леви колотится, но не от страха, а от чего-то, похожего на трепет. Неуемный, любопытный трепет. — Почему ты меня не укусил? — это кажется более подходящим вопросом. — Боюсь, живой ты гораздо красивее, чем мертвый, — говорит Эрвин слишком мягко, чтобы быть непреднамеренным. Он засовывает свои руки в карманы, а Леви вынимает одну свою и награждает его поднятым средним пальцем.***
На следующей неделе снег падает так, словно это конец света, и Леви отказывается выходить из своей квартиры, чтобы пойти в кино. Холод пробирает до костей, отчего он чувствует себя вялым и неподъемным, поэтому раскладывает спальный диван и зарывается в кучу одеял прямо среди серого дня. Он ворчит, когда раздается стук в дверь. Возможно, если он будет сидеть тихо и неподвижно, незваный гость уйдет. Он подавляет чих одеялом, делая мысленную пометку как можно скорее тщательно продезинфицировать простыни. — Леви, — доносится из-за двери его квартиры ровный, хрипловатый голос, и Леви машинально идет открывать. Его шаги, заглушенные шерстяными носками, немного быстрее, чем обычно. — Какого черта ты здесь делаешь? — встречает Леви Эрвина в дверях, кутаясь в одеяло. Ему не нужно спрашивать, откуда Эрвин знает, где он живет; у этого человека есть доступ ко всем его данным в больнице Троста. Эрвин ждет в подъезде, стоя на пороге в пальто и тонком шарфе, положив руку без перчатки на пакет с едой на вынос. Леви смотрит на выставленную руку. — Что с тобой не так, тебе вообще не холодно? — Нет, но тебе определённо, — отвечает Эрвин, оглядывая его с ног до головы. Леви не ел весь день и чувствует себя слабым, и запах жирной китайской еды немного ослабляет его защиту. Он возвращается к дивану, пока до него не доходит, что Эрвин не следует за ним в квартиру. Он приподнимает бровь, глядя на высокого светловолосого мужчину, так живописно стоящего в темном подъезде, выглядящего слишком привлекательно даже под таким неприглядным освещением. — Ты должен пригласить меня войти, Леви, — произносит Эрвин таким голосом, словно это само собой разумеющееся. — Возможно, я тебе не доверяю, — закатывает глаза Леви. Приглашение вертится у него на кончике языка, и он не может найти другой причины не пригласить Эрвина, кроме желания задеть того за живое — мелкая месть за недоверие. — Ты убиваешь их. — Что? — Ты убиваешь кого-либо, чтобы обратить, Леви, — вздыхает Эрвин, побежденный, но все еще улыбающийся. Он ждёт объяснения, которое должно последовать, но Эрвин просто терпеливо стоит у порога и снова предлагает еду. Еще один бесполезный ответ, и одна часть Леви уже почти решает закрыть дверь на такую чушь и жить дальше своей жизнью. Он прожил 35 лет без вампиров; проживёт и еще 35 без них. Но другая его часть чует приманку в своем имени, произнесённым ртом с этой вездесущей ухмылкой. И он клюет на нее. Любопытство убило кошку. А удовлетворение вернет обратно к жизни. — Ну входи. Поставь обувь на полку. Леви не замечает, как расслабляются плечи Эрвина, и тот спокойно снимает ботинки, шарф и пальто, а Леви складывает диван в обратное положение. Эрвин с интересом оглядывает квартиру, и Леви вдруг начинает немного стесняться своего дома. Это небольшая студия, в которой едва хватает места для кухоньки, дивана, низкого журнального столика, телевизора и письменного стола, на котором аккуратно разложены принадлежности. Для Леви тут достаточно места, но он не осознавал, насколько оно на самом деле маленькое, пока Эрвин не встал посреди гостиной, и само его присутствие заняло больше места, чем его тело. — Ты заболел? — спрашивает Эрвин, направляясь к дивану с пластиковыми контейнерами жареного риса и лапши. Он предлагает их ему, и Леви берет жареный рис и ставит на кофейный столик, садится на пол, скрестив ноги. Эрвин следует его примеру. — Просто замерз, — Леви помешивает рис. — Не люблю зиму. — Тогда почему ты переехал сюда, Леви? Он чуть не говорит, что приехал сюда в поисках пресловутого знака судьбы — своей цели в жизни, — но тогда бы он был вынужден, из-за своей новой странной потребности быть интересным этому человеку, сказать, что нашел его. Знаком был Эрвин. Леви думает, что это не то, что люди сообщают своим друзьям. — Я искал работу, — врет он. — А вампиры мерзнут? Эрвин говорит, что нет, а потом спрашивает, всегда ли он жил один. За едой они обмениваются вопросами, и вопросы Эрвина всегда перемежаются именем Леви. Как приглашение. Продолжай. «Продолжай», — умоляют его вопросы. И Леви продолжает, потому что на этот раз Эрвин действительно отвечает на его вопросы. Вот оно, удовлетворение. Некоторые вампиры могут гулять на солнце; им не бывает холодно или жарко, но они должны одеваться так, чтобы избежать подозрений. Они пьют кровь, чтобы утолить жажду. Это как секс. Они могут жить и без этого, но это естественная тяга, и вечная жизнь была бы совсем несчастна без нее, смеется Эрвин. Его глаза проясняются с каждой раскрытой тайной, и Леви не может не заметить, как ярко светятся его голубые глаза. В обмен Эрвин узнает, что Леви пишет фантастические рассказы под псевдонимом, который отказывается раскрывать. Толпа людей вызывает у него беспокойство, но незнакомцы, как когда-то Эрвин, пробуждают в нем грубую честность и непосредственность. Он не говорит Эрвину, что у него никогда не было серьезных отношений, не желая, чтобы Эрвин узнал, что это потому, что он не так уж и интересен со своей крошечной квартиркой и скудным кругом общения, который в настоящее время включает Эрвина, его босса и пожилую даму, живущую по соседству, которая, как он подозревает, глуха. В любом случае Леви не считает этот факт достойным того, чтобы им поделиться. К тому времени, как небо полностью темнеет, Леви сидит на одном конце дивана, прижав колени к груди и завернувшись в одеяло, а Эрвин сидит на другом конце, расслабленно положив руку на спинку, а в другой держа чашку чая с кровью. Леви не возражает, что Эрвин занимает больше половины дивана, прижимая кончики пальцев так близко, что Леви чувствует их тепло. Или что ему приходится поджимать ноги как можно ближе к себе, чтобы не задеть ими колено Эрвина. Личное пространство кажется небольшой платой за ответы, которые он получает, говорит он сам себе. Это похоже на платоническое знакомство двух нормальных людей. Леви отказывается признать, что эта мысль немного раздражает, и что более мягкие улыбки Эрвина и тихий, но искренний интерес — всего лишь дружеский жест. По крайней мере, это уже не игра кто из них останется более загадочным. Атмосфера наконец-то очистилась от нависших подозрений, которые стали постоянными на их встречах. Теперь ты мне доверяешь? Хочется спросить Леви, но слова застревают у него в горле, когда Эрвин выжидающе смотрит на него, словно ожидая нового вопроса. Эрвину больше не нужно произносить его имя в качестве приглашения, и все, чего хочет Леви, — это окунуться в эти ясные голубые глаза и найти все секреты, что они скрывают. И Эрвин выглядит так, будто готов позволить ему это. — Тебе одиноко? — спрашивает Эрвин после долгого молчания. Серые глаза сужаются в ответ на вопрос. Леви не часто думает об этом. Он любит одиночество. Он не грустит по этому поводу. И все же этот вопрос задел болезненный нерв где-то внутри его тела, как неуместная нота в знакомой песне. — Провокационный вопрос, — Леви приподнимает тонкую бровь. Эрвин тихо смеется. — Сначала ты ответь на подобный вопрос. Эрвин одобрительно кивает: справедливо. Леви прокручивает в голове несколько вопросов: Эрвин когда-нибудь обращал кого-нибудь? Он кого-нибудь убил? Кто обратил его? Сколько ему лет? Каково это — жить вечно? Но когда он смотрит на Эрвина, на его терпеливую улыбку, на его длинные, крепкие руки, на то, как пряди светлых волос небрежно спадают ему на лоб, когда тот наклоняет голову вбок, и никто не убирает их на место, Леви находит его вопрос самым очевидным. — А ты? Угловатые черты Эрвина смягчаются, и благодарная улыбка вызывает мягкие складки вокруг его рта и глаз. Не всезнающая, полная тайн ухмылка, а нежная и легкая. — Да, — сияет Эрвин. Какой бы странной ни была реакция, Леви не может не почувствовать странное, но желанное понимание, разливающееся внутри. — Думаю, что я тоже, — говорит он, только потому, что с Эрвином, сидящим рядом с ним на диване, ему кажется, что это уже не так.
