Ты - все, что мне нужно знать

— Как прошло свидание, Леви? Эрвин вытирает руки полотенцем, аккуратно висящим на крючке у двери в ванную, наблюдая через приоткрытую дверь, как Леви заваривает две чашки чая. Он замолкает, когда Леви берет пузырек с кровью, вероятно, взятый из кармана его пальто, и подливает в чашку. Этот тихий, непрошеный жест пробуждает в Эрвине что-то похожее на нежность. Он выуживает заколку из квадратной стеклянной коробки, что Леви держит на стойке в ванной рядом с идеально расставленными гигиеническими средствами, прежде чем присоединиться к Леви на кухне. — Это было отвратительно. Он был отвратителен, — говорит Леви. Леви чешет поясницу, пока чай заваривается, и его белая футболка задирается ровно настолько, чтобы открыть бледную кожу спины. Кожа стала зудящей и сухой — плата за обогреватель, постоянно включенный на максимум и стоящий прямо у его раскладного дивана. Но все же она напоминает Эрвину о упругих изнеженных бюстах, приподнятых в шелковых платьях парижанок, за которыми он ухаживал и которыми питался. Ногти Леви оставляют едва заметные следы на обнаженной коже, и Эрвин ловит себя на том, что некоторое время смотрит словно загипнотизированный. Словно красные росчерки на чистом листе цвета слоновой кости. Странный укол голода скребет по горлу. Он чувствует запах крови в своем чае. И еще чувствует запах лосьона на коже Леви — что-то цитрусовое и свежее. Он позволяет себе гадать, какова будет на вкус гладкая спина Леви, но не кровь под ее кожей. — Этот парень только и делал, что заливался о том, какой он щедрый любовник, — усмехается Леви, загибая пальцы в воздушных кавычках. — Ага, от этого мои трусы прям сразу и намокли. Ну серьезно. Кто вообще говорит такую хрень на первом свидании? Ты знаешь, что он реально спросил меня, дам ли я ему в жопу? Именно так и сказал. Эрвин ухмыляется. Не этой прискорбной истории, а тому, как Леви закатывает глаза. Даже яд в его словах и презрение в глазах не делают его менее аппетитным в этот момент. И все же, даже когда шея Леви так небрежно обнажается, когда он расправляет усталые плечи, Эрвин не может представить себя вонзающим зубы в гладкую плоть. Она не выглядит подходящей для укуса. Эрвин улыбается при мысли о других вещах, подходящих для кожи Леви. Например, нежное прикосновение или поцелуй. И как только эта мысль формируется, Эрвин отталкивает ее, как и чувство голода. Он достаточно стар, чтобы знать все о вечных опасностях романтики. В конце концов, у него было достаточно любовниц и любовников. Возможно, для разнообразия, ему не будет так одиноко, имея только друга рядом. Возможно, все продлится дольше. — Тиндер вряд ли является местом, где можно найти кого-то достойного, — отчитывает Эрвин с дразнящей ноткой в интонации. Он следует за Леви к дивану, берет протянутую ему чашу с кровью. Эрвин устраивается на одном конце дивана, положив руку на спинку, а ноги на кофейный столик, к большому раздражению Леви. Сам же он садится на другом конце, опираясь спиной на подлокотник и вытянув ноги под одеялом, осторожно, чтобы самые кончики его пальцев были всего лишь на едва уловимом расстоянии от бедра Эрвина. Они провели в таком положении достаточно дней, чтобы диван добровольно сдался и заскрипел под их обитателями. — Я слишком стар для этого дерьма, Эрвин, — вздыхает Леви. — Ты старый … Как ты находишь партнеров? — Явно не на Тиндере, — отвечает Эрвин. Леви легонько пинает его. Он задается вопросом, ходят ли вампиры на свидания. Когда Эрвин покидает его квартиру в тот вечер, после общего признания затруднительного положения, Леви чувствует всю тяжесть этих слов. Одиночество, которое всегда было тихой константой его жизни, медленно осядает грузом в груди. Только когда он устраивается на том месте, где сидел Эрвин, и засыпает на остатках его тепла, он чувствует хоть какое-то утешение. На следующий день Леви отчитывает себя. Эрвин доверяет ему свои секреты, и лучше бы ему не воспринимать это как приглашение к дружескому общению. Он полагает, что человек с таким большим опытом, как Эрвин, такой интересный, такой увлекательный, мог бы иметь гораздо больше, чем общество отшельника. Он тушуется от этой мысли. В течение нескольких суббот, когда в городе сильный снегопад, они с Эрвином заменяют свои дневные походы в кино на просмотр какого-то вампирского сериала по телевизору, устроившись на диване Леви. Эрвина бесконечно забавляют познания о вампирах в сериале, и еще больше веселит беглый комментарий Леви о «двух вампирах-идиотов и их страдающей девице-человеке. Ты получаешь пресс из шести кубиков автоматически после обращения?» Эрвин уверяет его, что в сделку с бессмертием шесть кубиков пресса не входят. Они редко разговаривают, пока смотрят телевизор, и Леви чувствует, как тяжесть тех слов, их признания в одиночестве, словно спадает с его плеч. Когда Эрвин уйдет, Леви устроится на опустевшем месте, пока остатки его тепла не сменятся его собственным. Это тайное, украденное утешение. Леви решает, что это глупо. Это слишком похоже на влюбленность, а он слишком стар и слишком человек, чтобы влюбляться в Эрвина. В последующие недели он идет на четыре свидания—больше, чем он ходил с тех пор, как переехал в этот город. Он надеется, что чувство пустоты исчезнет, как только случайный мужчина согреет его постель, и он снова сможет наслаждаться одиночеством на своем крошечном диване. Теплый диван — вот все, что ему нужно. После трех свиданий, два из которых закончились отказами, Леви понимает, что единственный раз, когда он не чувствовал себя таким одиноким, был в его собственной квартире с неким белокурым вампиром, занявшим его диван и крадущим заколки для волос из ванной, дабы сохранить волосы в порядке, когда тот не использует гель для волос, который наносит, когда собирается на работу. Сейчас, когда он сидит там с чашкой чая и беззастенчиво поджимает пальцы ног под бедро Эрвина, его глаза прикованы к черной линии заколки, удерживающей золотистые волосы. Он думает о том, чтобы спрятать свою коробку с заколками в следующий раз, и представляет, как заправляет белокурую прядь собственными пальцами. — Ты с кем-нибудь встречаешься? — вопрос перекрывает шум телевизора. Леви тут же жалеет, что тот не работает громче. — Судя по твоему опыту, Леви, я бы предпочел этого не делать, — Эрвин поворачивается к Леви, и его глаза, полные нежного интереса, заставляют его почувствовать себя словно обнаженным. — Кроме того, я слишком много времени провожу в твоем доме, чтобы встречаться ещё с кем-то. Чувство вины пронзает грудь Леви. Он почти яростно отворачивается к телевизору, чтобы избежать взгляда Эрвина. — Черт. Тогда не смею тебя задерживать. Слова звучат резче, чем он хотел бы их произнести. Эрвин усмехается, и Леви мысленно проклинает его за то, что тот не замечает, что каждая его реакция воздействует на нервные окончания Леви гораздо сильнее, чем следовало бы.  — Все в порядке, Леви. Мне нравится проводить с тобой время. Леви не отвечает, слишком ошеломленный такими простыми словами, не доверяя своему голосу и мозгу сформировать в ответ что-то связное или, по крайней мере, не смущающее. Поэтому они молчат, пока смотрят сериал. Голубоватый свет экрана освещает черты Эрвина, за которыми Леви продолжает наблюдать краем глаза. Тени делают линию подбородка Эрвина более резкой, изгиб его носа освещен светом от экрана, горло так грациозно двигается при каждом глотке чая. Весь этот его вид гораздо интереснее, чем мужчина в сериале, заявляющий о своей, буквально, бессмертной любви к девушке-человеку. Они смотрят один эпизод, затем другой, пока не наступает вечер, и они почти заканчивают смотреть весь сезон. — Интересно, где они берут информацию для этого сериала? — Эрвин встает со своего места и забирает пустые чашки из-под чая с кофейного столика, что раздражает Леви гораздо меньше, чем его ноги на нем же. — Что-нибудь из этого правда? — кричит Леви с дивана, вытягивая ноги и вытаскивая обе ступни из-под одеяла, чтобы насладиться теплом, которое оставляет задница Эрвина на подушке. — Не особо. Я не знаю, что такое вербана, и сомневаюсь, что травы так на нас действуют. Леви с благоговением наблюдает, как Эрвин протягивает руки над головой, отчего свитер натягивается на широкой груди, открывая пушок золотистых волос на обнаженном твердом животе. — Вербена, — поправляет Леви, быстро отводя взгляд. Искушение провести рукой по свитеру Эрвина ослабевает. — Понятно, — слегка удивленно говорит Эрвин. — У вербены приятный запах. С другой стороны, у лаванды… — Вампиры не любят лаванду? — Нет, это я не люблю лаванду. И Леви сразу же берет этот факт на заметку. Внимание Эрвина возвращается к задумчивому хмыку, который издает Леви. Странный голод возвращается. Он только что выпил кровь, и все же его что-то гложет. То, как Леви потягивает шею, скрещивает руки на груди, выставляет вперед маленькие ступни, заставляет Эрвина проглотить сухой комок в горле. Трепетание в собственном нутре тоже не остается незамеченным. То, как Леви отворачивает голову, чтобы посмотреть рекламу —или чтобы избежать взгляда Эрвина —заставляет его раз за разом возвращаться к нему взглядом. Леви, слишком сосредоточенный на том, чтобы не пялиться на Эрвина, не убирает ноги, чтобы тот мог снова сесть на диван. Эрвин чувствует, как Леви почти болезненно замирает, когда он берет его лодыжки, чтобы освободить место для себя, и кладет обе ступни себе на колени, как будто это самая обыденная вещь. И действительно кажется, будто так оно и есть. Лодыжки Леви такие тонкие, что Эрвин почти может обхватить рукой всю связку из костей, плоти и вен. Леви ерзает, и Эрвин испытывает легкий стыд, думая что напугал того своим действием. В квартире тихо, если не считать протяжного звука телевизора, и у обоих перехватывает дыхание. Эрвин ждет, когда на лице Леви проскользнет тонкая морщинка неодобрения. Только когда он осторожно начинает разминать лодыжку рукой, они оба восстанавливают дыхание. Несмотря на неподвижность, сердце Леви бешено колотится, а ноги под одеялом покрываются испариной. У него пересыхает в горле, внимание к сериалу рассыпается на тысячу путаных мыслей, мечущихся от его ступней на коленях Эрвина, его рук на его коже до острых голубых глаз, наблюдающих за ним каждый раз, когда он делает малейшее движение, словно хищник, преследующий свою жертву. Это волнующе, пугающе и слишком притягательно. Даже три его неудачных свидания вместе взятые не могут сравниться с тем вниманием, которое Эрвин уделяет ему. Это прекрасная вещь — получать, но ни один Леви привык получать. — Леви. Все его мысли устремляются к одной точке: голосу Эрвина. Серые глаза встречаются с голубыми, как прочная сталь с бесконечными морскими волнами. Леви чувствует, что легкий массаж прекратился. — Эрвин. Пальцы Эрвина дергаются, когда он шепчет его имя. Ему хочется отдернуть руку и уйти. Тяжесть собственной руки становится нежелательным бременем, как если бы его собственное присутствие было нежелательным бременем для Леви. Пригласить человека в дом совсем не то же самое, что пригласить в его личное пространство. И оно определенно отличается от приглашения в чью-то жизнь. Эрвин знает, что ему рады только в квартире Леви, в его опрятной ванной и на крошечном скрипучем диване. И все же он хочет остаться, ради всего остального, в чем ему еще могли бы быть рады. Эрвин хочет дружбы и общения, даже если они заставляют его задуматься, почему он чувствует запах цитрусового лосьона Леви сильнее запаха крови, пульсирующей под ним. «С одиночеством легко жить», — напоминает себе Эрвин. У него всегда есть на что отвлечься. Потому что дружба для вампиров — пугливое, милое и опасное создание. Он вспоминает все те бледные, нежные лодыжки, которые держал вот так в самом начале. Парижанки, юные мечтательницы Нью-Йорка, сильные тайные любовники на протяжении десятилетий. Одинокие и все как один желающие дать ему утешение, которого он жаждал, и даже больше. Свою кровь, плоть, жизнь. Он вспоминает все лодыжки, которые он омыл бессмертными слезами и окутал горем. Эрвин одинок, но просить приглашения от Леви в его пространство под цитрусовым ароматом, под бледной кожей, под плотью — эгоистично, потому что вечности для Эрвина никогда не бывает достаточно. Парижанкам ее никогда не было достаточно. Ее может быть недостаточно и для Леви, и Эрвин не хочет нести ответственность за тот момент—всегда разочаровывающий —когда он это осознает. — Извини, — наконец говорит Леви, медленно убирая ступни с колен Эрвина. Вместо этого он упирается ими в его бедра, укрывшись одеялом, и поворачивается на бок, чтобы лучше видеть телевизор. Эрвин делает движение, чтобы отсесть подальше и дать Леви больше пространства, не позволяя себе вторгаться туда, куда его не приглашают. Но Леви бросает на него осторожный и растерянный взгляд, который приковывает его к месту. Голос Леви звучит сдержанно, слишком тихо, чтобы Эрвин мог различить интонацию. — Не надо. Сиди на своем месте. И Эрвин сидит там, на своем месте. Вампир может оставаться только в том месте, куда его пригласили. Они оба на своем месте, даже если все, чего хочет Эрвин, — это положить руку на лодыжку Леви.