Ты - все, что мне нужно знать

Эрвин помнит Леви маленьким мальчиком с большими серыми глазами, которыми тот следил за ним, пока он проверял сердцебиение, прислушивался к странным звукам в легких и просматривал уши. Уже тогда его темные брови хмурились, а губы оставались плотно сжатыми вместе. — Как давно вы работаете детским врачом? — спрашивал тогда Леви, совсем еще ребенком четырех лет и восьми месяцев. — Очень давно, — улыбается Эрвин, протирая крошечную руку спиртом. Обычный вопрос. Для родителей. Мальчик снова следил за ним острым взглядом, словно он старше Эрвина лет на десять. Он тщательно всматривался в него, без злобы. Но насторожено, и Эрвин помнит, как задавался вопросом, разгадал ли мальчик его секрет. Глупо, но не невозможно, учитывая как Леви сощуривал глаза на него. — Будет больно, Леви, — говорит Эрвин. — Но только на секунду. И все. Хочешь я посчитаю до трех? Крошечные брови сошлись вместе, пока Леви быстро оценивал свои возможности, прежде чем покачать головой. Темная челка слегка спадала ему на лоб. Когда Эрвин вонзил иглу ему в руку и нажал на шприц, Леви сжал губы, глаза застыли, и он невольно дёрнул рукой, пытаясь бороться с импульсом по инерции отдернуть руку. Укол был больнее, чем большинство вакцин, и причинял боль даже взрослым. На Эрвина произвело впечатление, что Леви, в отличие от большинства пациентов, не заплакал. — Не так уж и больно да? — спросил Эрвин, накладывая на прокол ватный тампон и пластырь с Бэтменом. — У вас это не очень хорошо получается, — сказал Леви слабым голосом. Мать бросила на него неодобрительный взгляд, который он проигнорировал, спрыгивая со смотрового стола. Он бросил на доктора еще один хмурый взгляд и на цыпочках потянулся к дверной ручке, выходя, не дожидаясь матери. — Извините, доктор Коллинз, — сказала тогда его мать, забирая куртку и ботинки Леви. Она была молода, с такими же тёмными волосами, как у Леви, и мягкими морщинками под глазами и вокруг рта. Но она светилась той силой, что говорила, что та способна тащить на своих плечах бремя заботы о сыне и их жизни. — Обычно он так не разговаривает. Обычно он вообще мало разговаривает. Эрвин тогда уверил ее, что извиняться не за что. Правда в том, что Леви — один из самых воспитанных детей, которых он наблюдал. В ее голосе чувствовалось беспокойство, поэтому он подождал, когда та продолжит. — Он такой тихий мальчик, всегда держится особняком. А потом он вот так говорит, и другие дети, они… — она замолкает, произнося это одновременно с волнением и нежностью в голосе. — Ох, я не знаю, я просто не хочу, чтобы он все время был один, понимаете? У Эрвина возникло ощущение, что она говорит не только о своем мальчике. В конце концов, одиночество — это бремя каждого человека. Но он думал, что для Леви оно таковым не будет. То, как мальчик наблюдал за ним, оценивающе, почему-то успокоило его. — С вашим мальчиком все будет в порядке, — сказал Эрвин и правда верил в это. — Он наблюдателен, вот и все. И он найдет себе очень хороших друзей. Теперь он задается вопросом, нашел ли Леви хороших друзей, все еще сохранив эту жесткую ровною линию бровей и плотно сжатые губы.

***

Леви, теперь уже взрослый мужчина, вздрагивает, когда рука Эрвина по локоть погружается в воду, кишащую скатами. — Они чертовски отвратительны, — тихо выплевывает он, заработав неодобрительный взгляд незнакомого мужчины, держащего своего ребенка над водой. Эрвин усмехается и отвечает извиняющимся взглядом незнакомцу. Поскольку весна очень медленно прогревает город, Эрвин предложил им провести субботу за чем-нибудь другим, кроме просмотра сериала в квартире Леви. Днем город выглядит скорее желтым, чем серым, и Эрвину хотелось размять ноги по переполненным тротуарам и увидеть, как вода сияет голубым, а не серым. Чикаго никогда не выглядел так увлекательно за все те годы, что он там прожил. Он не более и не менее примечательный, чем все другие города, в которых он жил; все они сливаются в памяти в одни и те же бетонные и стеклянные джунгли, и это не первый раз, когда он живет в этом месте. Эрвин никогда не чувствовал необходимости возвращаться к прошлому. И все же этой весной Эрвин чувствует беспокойство. То, что он сказал Леви на свадьбе, все еще правда: у него больше воспоминаний, чем он хотел бы иметь. Но по причине, которую он пока не хочет признавать, он не возражает создать еще больше. Леви возражает. Очень даже. — Все равно еще слишком холодно, а ты сумасшедший. В отличие от тебя, я еще могу отморозить свои яйца в такую погоду, — говорит он Эрвину. Леви забраковал все его предложения, включая посещение аквариума Шедд. Хотя это был бы хороший вариант, признает Леви. Он любит музеи и тому подобное, где все, что ему нужно делать, это ходить и смотреть на всякие штуки, но пойти туда на выходных означает встретить толпы людей и детей. Леви уже чувствует себя неловко только от предложения пойти туда. Но многолетний опыт научил Эрвина справляться даже с самыми нерешительными и упрямыми людьми. Принципы ведения переговоров работают в любом десятилетии. Небольшой дашь на дашь никому не повредит. — Если ты пойдешь со мной в аквариум, я никогда больше не буду класть ноги на твой чудесный кофейный столик, — предлагает Эрвин. Леви соглашается так же быстро, как и жалеет об этом, стоя рядом с резервуаром со скатами неделю спустя, а Эрвин рядом опускает руку по локоть в аквариумную воду. Леви насчитал по меньшей мере 24 ребенка, что засунули руки в воду большого неглубокого бассейна, установленного под тентом прямо рядом с аквариумом, и примерно столько же скатов, скорее всего, гадящих в эту же воду. Он считает дезинфекторы для рук тут смехотворными. — Ты же знаешь, что ты здесь единственный, кому больше пяти лет, да? — Леви вздыхает, опираясь локтями о низкий бортик бассейна. Он протискивается между Эрвином и мужчиной с малышом. — Конечно нет, вон тому джентльмену примерно столько же лет, сколько и тебе, — Эрвин кивает в сторону пожилого мужчины на другом конце бассейна, держащего за руку маленькую девочку, готовую нырнуть прямо в бассейн. — Ха-ха, очень смешно, — закатывает глаза Леви. Он поворачивается и садится на бортик. — Серьезно, это отвратительно, Эрвин. Часть Эрвина все еще гадает, не является ли холодность Леви выражением недовольства, как это было, когда он сделал укол Леви в руку. Или, может быть, это общая холодность по отношению к людям в принципе. Возможно, мать Леви была права в своих опасениях. — Ты не любишь людей? — Что? — моргает Леви. — Я спрашиваю, просто потому что ты чувствуешь себя неуютно в толпе, — говорит Эрвин, не придавая особого значения вопросу. Он великодушно проявляет ту же любезность, что и Леви, когда сам не уверен в его вопросах. Леви скрещивает руки на груди. — Не имею ничего против людей. Наверное. Эрвин больше не спрашивает, и когда плечи Леви ссутуливаются, он отводит взгляд. Он снова смотрит в бассейн, холодный и немного мутный. Он вспоминает, как они с Леви некоторое время назад ходили смотреть на медуз. Это был темный простой лабиринт, чьи стеклянные стенки были подсвечены и за ними плавали медузы с длинными тонкими щупальцами. Самое малолюдное место, что они посетили за весь день. Это был единственный раз, когда он заметил, что Леви, расслабив плечи, наблюдает за медузой; его бледное лицо осветилось фиолетовым и розовым светом, а губы слегка приоткрылись. Медузы не были особенно захватывающим зрелищем, но наблюдать, как они плавают вокруг бесцельно и безнаправленно, бесспорно воздействовало каким-то образом успокаивающее. Они просто плавали внутри, удивительные и странные, вероятно, также наблюдая за людьми по другую сторону стекла. Интересно, они тоже считали Леви увлекательным? — Твоя мать беспокоилась о тебе, — говорит Эрвин. Когда Леви поднимает бровь, он продолжает: — Она сказала, что не хочет, чтобы ты рос одиноким. Не то чтобы ты сильно вырос конечно. — Я вырос нормально, — Леви пихает его в плечо и откидывается на выступ стены бассейна. — Все равно я с детства не умею ладить с людьми. Кроме того, просто наблюдать тоже не так уж плохо. — Даже теперь? Ты уже не такой маленький, — ухмыляется Эрвин. — Может хватит уже шуток про мой рост? Я большой там, где это имеет значение. Эрвин громко смеется и не замечает, как незнакомец с ребёнком с отвращением смотрит на Леви и уводит дите прочь. Леви, конечно, не первый человек, который шутит так плоско и грубо, но Эрвину не надоедает невозмутимое лицо Леви, когда он так говорит, и легкий изгиб его губ, прежде чем тот закатывает глаза. Леви оборачивается и смотрит, как несколько скатов лениво подплывают к пальцам Эрвина, когда тот занимает освободившееся место вдоль бортика. Они держат комфортную обоим дистанцию, но Эрвин все равно скучает по теплу Леви. — Когда просто наблюдаешь, легче читать людей. И все встает на свои места. — И что же ты прочитал по мне? — спрашивает Эрвин. — Не знаю, — врет Леви. Он знает, просто не может подобрать точных слов. — Для человека, который всех переживет, ты, кажется, слишком… Как бы это назвать? Привязываешься. — Ты говоришь так, будто привязанность неприятна. — Это ты так сказал. Печаль в глазах Эрвина, когда они танцевали на свадьбе, навсегда запечатлелась в памяти Леви. Он не понимает одиночество так, как понимает его Эрвин, так как никогда не испытал его сам, да он и не хочет понимать. Это облегчает восприятие одиночества и наблюдение за тем, как мир проходит мимо. Леви все равно, даже если это означает, что он не живет полной жизнью, как это делает Эрвин на протяжение долгого времени. Это справедливая цена за отсутствие событий, которые заставили бы его предаваться мрачным воспоминаниям, как Эрвин. Он довольствуется тем, что просто наблюдает, как другие создают воспоминания, так же, как если бы создавал свои собственные. Если не больше. Хотя, может быть, воспоминания, связанные с Эрвином, доставляют ему чуть больше удовольствия. — Наверное, ты прав, — Эрвин вытаскивает руку из воды. Леви боится наступившей тишины. Она напряжённая, но Эрвин, похоже, не обиделся. Поэтому он добавляет: — Как я уже сказал, просто наблюдать тоже неплохо. Время от времени. Леви наблюдает, как скаты плавают вокруг, наклоняясь еще немного к бассейну. Возможно, мать Леви ошибалась, опасаясь, что он останется один или будет одинок. Он не стремится к компании или приключениям так же, как Эрвин. Он задается вопросом, если вампиры всегда так жадны до жизни, то значит ли это, что они когда-нибудь от нее устанут и выберут свой конец, как сказал Эрвин. Неужели он однажды исчезнет на задний план как молчаливый свидетель мира, пока не выберет свою собственную смерть? Маловероятно, думает Леви. Люди тянутся к Эрвину, будто он солнце, приносящее весну. Он всегда будет тем, за кем наблюдают. Всегда на виду. Точно так же, как наблюдает сейчас Леви. Эрвин слишком умен, чтобы молчать. Он не будет смотреть на все со стороны. — Возможно, я так и сделаю. Я мог бы кое-чему у тебя научиться, — соглашается Эрвин. Затем он приподнимает густую светлую бровь и растягивает губы в усмешке. Леви чувствует приманку еще до того, как Эрвин ее расставляет. — Если ты прикоснешься к одной из этих восхитительных созданий. Леви слегка возмущен. — Протяни руку, Леви, — мягко уговаривает Эрвин. Они оба наблюдают за большим скатом, плывущим к ним, и Леви осторожно опускает руку по локоть, как раз успевая пальцами дотронуться до гладкой, скользкой поверхностью его спины. Леви наклоняется чуть ближе к Эрвину, тянется за уплывающим скатом. Он отбрасывает беспокойные мысли о бактериях, расползающихся по его руке, о наблюдении за миром со стороны, о том, что однажды, возможно, останется один, теперь, когда чувствует, что рядом появился тот, кто однажды может его бросить. Он немного лучше начинает понимать Эрвина, и ту нерешительность, что иногда возникает между ними, когда внезапная волна электричества и возбуждения проходит от кончиков его пальцев к позвоночнику. Он мог бы немного пожить. Даже с вероятностью многое потерять. И Эрвин удивляется Леви, как ребенок удивляется медузе. Он замечает, что плечи Леви наконец расслабляются, и видит, как его глаза расширяются, чего никогда не видел, даже когда Леви был маленьким мальчиком. Даже когда он вырос, а вокруг рта появились мягкие морщинки. Он мог бы немного понаблюдать. Он мог бы долго понаблюдать. — Они ужасно скользкие, — шепчет Леви, слишком удивлённый, чтобы изображать отвращение. — Это совсем не ужасно, — улыбается Эрвин.