Ты - все, что мне нужно знать

В конце концов они понимают друг друга. К Леви понимание приходит медленно и начинается в понедельник. Эрвин наблюдает за ним с нежностью и вниманием во взгляде, как будто он вновь обретенное потерянное чудо. Он чувствует словно обнажен, но одновременно восхищен тем, как пара голубых глаз провожает взглядом его отражение в окнах метро по пути на ужин. Эта весна наполнена множеством ужинов по будням. Эрвин, казалось, горит желанием найти какое-нибудь уютное местечко, чтобы посещать его через день, а Леви в принципе больше нечем было заняться. Вскоре Леви уже привыкает ждать сообщение от Эрвина в середине дня, в котором тот убеждает его присоединиться к нему в поиске места перекусить или развлечься в городе. Долго убеждать не приходится. — Что? Эрвин удивленно приподнимает брови. — Хватит пялиться. Он встречает взгляд Эрвина в их отражении, когда поезд мягко трогается с места. Даже на фоне мелькающих бетонных туннелей метро золотистые волосы Эрвина словно светятся, а глаза по-весеннему голубы. Он прищуривается, глядя на его отражение, пока тот, посмеиваясь, не отводит взгляд. — Я не пялился, — объясняет Эрвин, улыбаясь. — Я наблюдал. — Ах, ну да. Это конечно менее крипово, — усмехается Леви. — Странно, что ты до сих пор не уснул. Обычно ты так и делаешь, — он был прав. Леви часто дремлет в поездах, а это был утомительный рабочий день. — Держу пари, что ты и тогда будешь наблюдать за мной. Чертов фрик. — Разве не так делают вампиры? То есть те, что помоложе. При этих словах он поворачивается к ухмыляющемуся Эрвину. Леви не сразу понимает, что имеет в виду Эрвин, и, должно быть, это отражается у него на лице, потому что тот смеется. Он пытается не обращать внимания на то, как приятно он звучит — безудержный смех человека, который с другими людьми смеется совершенно по-другому, сдержанно. Но не с Леви. Он никак не может придумать как огрызнуться на Эрвина, не признав, что точно знает, из какого фильма о вампирах Эрвин берет отсылку, и поэтому просто закатывает глаза. — Мы больше не друзья. И все же они следуют друг за другом, как весна за зимой и осень за летом. Он чувствует себя оголенным, когда Эрвин постепенно учится распознавать его «фишки», но все же часть его расцветает от такого внимания. Оно приходит неуклонно, ожидаемо. И к большому удивлению Леви, он ему рад. Это почти незаметные мелочи, но Эрвин все равно проявляет к ним особый интерес. Сжатые губы — досада. Приподнятая бровь — недоверие. Скрещенные руки — бессознательная просьба о молчании. Отсутствие обычных слов заставляет мысли Леви тревожно жужжать в его голове, словно пойманные в ловушку маленькие демоны, и иногда ему нужно время, чтобы сосредоточиться. Он никогда не говорит об этом Эрвину, но тот это тоже улавливает и дает Леви минуту или две понимающего дружеского молчания. Эрвин даже улавливает постоянное покачивание коленом, когда он находится в тесном, переполненном пространстве. Сам он этого никогда не замечал. Однако однажды днем все-таки замечает. Вернее, осознает, когда Эрвин кладет руку ему на колено. Он напрягается, но колено перестает подпрыгивать. — Леви, ты хочешь уйти? — спрашивает Эрвин. Они обедают в одной невзрачной забегаловке в Греческом квартале. Она заполнена студентами колледжа, посещающими летние курсы, и местными жителями, которых выманил из своих квартир прогноз теплого дня. В течение часа солнце исчезает за угрожающим налетом облаков, который, похоже, никуда исчезать не собирается. Даже Леви разочарован, потому что, несмотря на то, что он избегает толпы людей, которых притягивает на улицы тепло, он изголодался по солнцу после холодной и серой весны. Эрвин не спрашивает, все ли с ним в порядке. Он уже знает, что Леви быстро устает от общества слишком большого количества незнакомцев. И он не пытается утешить; он просто наблюдает и действует с мудростью человека, который знает, как устроены люди. Он искренне предлагает сменить обстановку, как будто это Леви делает ему одолжение. Чуткий, думает Леви. В конце концов он кивает. — Извини, — бормочет Эрвин, понимая, что его рука все еще лежит на колене Леви, и отстраняется. Он и правда расслабляется, но отмечает, что отсутствие руки Эрвина давит сильнее, чем ее присутствие. — Все хорошо, — бормочет в ответ Леви. Он не смотрит Эрвину в глаза, но видит, как тот склонил голову набок. — Что? Эрвин смотрит на него с любопытством, даже с нежностью, как будто он только что сказал что-то на другом языке. — Ничего, — улыбается он. — Мой дом ближе. Хочешь, пойдём туда? Леви чувствует, что должен спросить Эрвина о его доме, но что-то привлекает его взгляд, что-то, что он продолжает ловить периферийным зрением и теперь оно смотрит ему в лицо. Снова эта печальная улыбка: очаровательная маскировка сомнений. Она выводит его из себя, и постепенно он начинает понимать почему. Леви понимает, что Эрвин определяется своим одиночеством, почти так же, как он определяет себя им. Но для других это неизбежно, привязано к дару времени. Он угасает вместе с ним. Леви все еще иногда улавливает это, словно игру света: долгое одиночество, что делает Эрвина усталым и отчаянно нуждающимся в чем-то, за что можно ухватиться, каким бы мимолетным оно ни было. Привязанность и покинутость внезапно становятся необходимым бременем. Леви находит эту мысль тревожной. Она заставляет его чувствовать себя слишком смертным. И недостаточным. Его рот округляется, когда он входит в квартиру Эрвина, лофт на втором этаже, спрятанный между разномастными кирпичными зданиями в глубине Уэст-Лупа. Они прошли несколько кварталов под моросящим дождем, и Эрвин отметил, что это не так уж плохо, так как у него дома нет штор, и в такой день яркий свет их не побеспокоит. Леви тут же ругает его за то, что он вообще задумался о занавесках, любуясь массивными окнами в просторной квартире Эрвина. Он снимает обувь у двери, отодвигает ее в угол и позволяет себе увлечься изучением открытого потолка, кирпичных стен и блестящем, но потертом деревянным полом внутри. Он слышит, как Эрвин закрывает за собой дверь. — Пожалуйста, чувствуй себя как дома, — говорит Эрвин, улыбаясь так широко, что Леви может это даже слышать. Как ни странно, дом Эрвина оказывается пустее, чем Леви ожидал от человека, который так легко привязывается к вещам. Кроме книжной полки с медицинскими книгами, здесь не так уж много личных вещей. У окна выстроились в ряд несколько растений и пять разных медицинских дипломов (Леви тихо смеется, заметив, что один из них на имя Джеймса Коллинза). Он поворачивается, чтобы прокомментировать это, но видит, что к нему подходит Эрвин. Его рука опускается ему на плечо. Он моргает. — Как насчет экскурсии? Леви кивает, и Эрвин ведет его за плечо в такую же просторную кухню. Он без колебаний исследует содержимое холодильника Эрвина — стеснение теперь кажется тривиальным — и даже не моргает, обнаруживая, что тот наполовину заполнен пакетами с кровью. — Господи, Эрвин. Они позволяют тебе забрать их домой? — спрашивает Леви. — А, у меня есть друг, который помогает мне с этим, — Эрвин колеблется на слове «друг». — Я удивлен, что есть еще кто-то, кто может тебя вытерпеть, — поддразнивает Леви. Он решает, что спросит об этом друге в другой раз, потому что замечает, что Эрвин немного встревожен и напряжен. От этого он сам чувствует себя неловко, но и смело в тоже время. Эрвин показывает ему свою спальню. Там так чисто и пусто, что кажется почти больничной палатой. — Эй, а посрать-то где можно? — наконец говорит Леви. — Я думал, ты никогда не спросишь, — посмеивается Эрвин над невозмутимым видом Леви. Он показывает дверь в ванную и направляется на кухню, чтобы приготовить чай. — Срань Господня. Эрвин быстро идет в ванную, где стоит застывший Леви. — Как, черт возьми, ты ее сюда затащил? Эрвин наблюдает, как Леви подходит к белой фарфоровой ванне на когтистых ножках у дальней стены. Она действительно очень красива, и Эрвин купил этот лофт в основном из-за нее, так как та напомнила ему о такой упущенной роскоши, как понежиться в прекрасном куске фарфора. Свет из маленького окошка падает на дымчато серебряные краны и насадку для душа, а когтистые лапы напоминают богато украшенные лапы большой кошки. Леви подходит и проводит пальцами по краю ванны с таким благоговением, что Эрвин гадает, не испытывает ли он религиозного экстаза. — Она уже была в квартире, — говорит он. — Можешь ей воспользоваться. При этих словах Леви резко оборачивается, и у Эрвина перехватывает дыхание от его загоревшихся глаз. — Ты это серьезно? Эрвин усмехается: как он может сказать нет?  — Считай это платой за то, что позволил мне постоянно вторгаться на твой диван. Леви кусает внутреннюю сторону щеки, немного смущенный тем, что на самом деле обдумывает это. — Может быть, в следующий раз. А теперь уходи, мне правда нужно. Эрвин уходит заваривать чай, и через несколько минут Леви находит его на диване, просматривающим каналы. За всю его жизнь у него никогда не было такого большого выбора фильмов прямо под рукой, но он не хочет ничего смотреть. — Хочешь продолжить следующий сезон этого сериала? У меня есть на диске, — предлагает Эрвин. — Ну конечно, на диске, как у лузера, — Леви плюхается на диван. Он гораздо более большой и кожаный, чем крошечная кушетка Леви, но он садится рядом с Эрвином, как будто давно уже застолбил на нем место. — На блю-рей еще не вышло. — Боже, прекрати. Ты позоришь сам себя, — Леви широко улыбается, и вокруг его рта образуются складки. Впервые с тех пор, как Эрвин переехал в квартиру, она кажется наконец-то обжитой.

***

Несколько недель спустя Эрвин просыпается от зацикленных титров на DVD, который он в итоге достал. Это заставило Леви громко рассмеяться почти непривлекательным образом. На самом деле Леви не особенно примечательный, по крайней мере, в том смысле, в каком были прошлые спутники Эрвина: колоритные и упитанные, изящные и с приятными характерами. Леви невысокого роста, с жесткой солдатской стрижкой и более жесткой осанкой, которая напоминает ему молодых солдат на войне, превратившихся в чопорные фигуры на всю оставшуюся короткую жизнь. Он далеко не изящен, но и не совсем сильный. Он молод, как и все люди, но не новичок. Его тихо сломали и снова собрали без всякого повода. Но у Леви бывают моменты теплоты, когда он не смотрит на мир так остро и просто позволяет себе жить. Каким-то образом эти моменты становятся все более увлекательным. Он напоминает Эрвину раннюю весну, окутанную серостью с проблесками обещанного солнца. Эрвин собирается встать и выключить телевизор, но обнаруживает, что вернулся к тому, с чего они начали: лодыжки Леви, что он нежно баюкает в своих руках. Он смотрит на Леви, завернутого в одеяло, которое, как он смутно помнит, достал для него, глубоко спящего и сопящего. Леви был прав насчет него. Его сердце действительно слишком легко наполняется нежностью, трепеща в груди от знакомой тревоги. Скорее всего, Леви станет лишь мгновением в его вечном существовании, еще одной зарубкой на его сердце. И вечность оставила ему так мало, что может его сломать. Хотя его уже мало что удивляет— к этому приводит долгая жизнь свидетеля странного и примитивного мира —Эрвин удивляется, что у него осталось достаточно, чтобы давать, но и достаточно и для того, чтобы знать наперед, когда он смотрит на бледную костлявую лодыжку. Он поворачивается и видит, что Леви наблюдает за ним, все еще сонный, но настороженный и выжидающий. Они ждут друг друга, и, если не считать медленного моргания, Леви не двигается. — Который сейчас час? — Рано. Возвращайся ко сну. Эрвин мягко похлопывает его по лодыжке, прежде чем позволяет себе обхватить ее рукой. Он разминает плоть и чувствует себя по-особенному в этой теплой тишине. На мгновение он не чувствует себя столетним стариком. Затем старая вина прошлого медленно и неторопливо поднимается в его сознании, принимая облик бледного темноволосого человека с глазами, такими же серыми, как и зима, из которой он пришел. Это происходит так внезапно, что Эрвин вздрагивает.