Ты - все, что мне нужно знать

— Держи, засранец. Эрвин оказывается лицом к лицу с чашкой чая, зажатой в странной когтистой хватке. Он смотрит на Леви, смотрящего на него тяжелым взглядом, наполовину раздраженным, наполовину обеспокоенным. Эрвин гадает, как долго он тупо пялится в телевизор, а Леви озабоченно хмурится. Он не может вспомнить, когда в последний раз кто-то беспокоился о нем. Он не болеет. Он не умирает. В беспокойстве нет необходимости, и поэтому это не укладывается в голове. — Ох, прости, — Эрвин берет чашку. — Спасибо, Леви. Леви хмыкает в ответ, занимает место на диване рядом и незаметно кладет ноги ему на колени. Леви начал приходить в квартиру Эрвина по выходным, которые они проводили не у него. Вскоре выходные превратились в вечера будней, и Эрвин даже не может вспомнить, когда они начали готовить вместе ужин у него на кухне. Только когда Эрвин оказывается в середине супермаркета с любимым тирамису Леви в руке, он понимает, что не может вспомнить, когда в последний раз нормально ел в одиночестве. В этот момент волна страха поднялась в его груди. — Там нет чая, — говорит Эрвин, его лицо искажено звериной гримасой, а глаза совершенно черные. Он облизывает губы, покрывая их густой, словно карминовой кровью. Леви, должно быть, вылил полмешка в его напиток. Леви, всегда предусмотрительный, протягивает ему бумажную салфетку.  — Ага. Может быть, это остановит обращение твоего мозга в полное дерьмо, — он снова смотрит на Эрвина, наполовину раздраженно, наполовину обеспокоенно. — Что с тобой в последнее время? Старческий маразм наконец-то берет свое? Нет. Он чувствует себя молодым и энергичным. Он знает, что неразумно быть ни тем, ни другим. Есть вещи, которые Эрвин знает очень хорошо; вещи, вырезанные временем в его сердце. Он знает, что бесполезно привязываться к смертным, которые увядают от старости или болезни. Он знает последствия превращения смертного в вампира — тот будет скитаться по миру рядом с ним, постоянно возвращаясь, пока они не устанут от повторения истории и не расстроятся от потери новизны. Он знает, что этот дар чудесен, но он же и жесток. Он знает печаль ответственности за этот тускнеющий свет в их душе, когда мир умирает и возрождается вокруг них, в то время как они остаются ни живыми, ни мертвыми. Он давно решил, что больше не будет никого обращать. Он не допустит, чтобы на его совести осталось еще одно тело. И все же Леви, угрюмый и проницательный, заставляет его забываться. Утешение приходит в такие моменты, как этот, смывает бремя его возраста и маску, под которой скрывается все, что он знает и должен помнить. Оно словно очищает его разум, но он не может позволить этому случиться, потому что если Леви попросит, чтобы он обратил его, Эрвин знает, что не откажется — не сможет отказаться. И он не может понять почему. Что такого в Леви, спокойно наблюдающим, что заставляет Эрвина чувствовать себя оптимистом? — У меня просто много мыслей в голове, — признается Эрвин и больше ничего не говорит. Тишина обволакивает его внутренности, как кровь. Нога Леви на коленях тяжелеет с каждой секундой, и он не знает, куда деть руки. Он берет ими свою холодную чашку и смотрит прямо в лужицу жидкости на дне. — Эрвин, — начинает Леви, явно не готовый начать этот разговор. — Для тебя это странно? — Что ты здесь? — уточняет Эрвин. Отвлекающий бесполезный вопрос, но он дает ему некоторое время, чтобы отреагировать на вину в голосе Леви. Несмотря на голос разума в его голове, он так много хочет для него —от него, — но чувство вины не входит в их число. — Ага. Что смотрю твой телевизор, пользуюсь твоей ванной, — Леви делает паузу. — Что ты целуешь меня. До сих пор это оставалось невысказанным между ними. Никто из них не видел в этом смысла и не находил возможности поговорить об этом. Никто из них не хотел ничего говорить, боясь все закончить, начать или замедлить. С тех пор как Леви добровольно вложил свою лодыжку в его руку, он сознательно пригласил Эрвина в свою жизнь. Не только в свою квартиру. И Эрвин последовал. Вполне естественно, к удивлению обоих мужчин. Все началось с того, что Эрвин коснулся плеча Леви в благодарность за то, что тот приготовил им чай. Затем, когда они расставались на вокзале, Леви нежно пожал ему руку на прощание. Однажды вечером, стоя на пороге квартиры его квартиры, когда Леви протянул ему бумажный пакет с остатками еды, Эрвин наклонился и прижался губами к его щеке. Он не задумался об этом. Это была просто смесь естественного желания вдохнуть глубже запах Леви, сладкий и насыщенный, и — он осмелился бы сказать, человеческого — желания просто быть ближе. Он хотел извиниться, сказать, что перешел черту, но выражение лица Леви не изменилось. Тот даже не моргнул. Он просто пожелал ему спокойной ночи и напомнил хорошенько вымыть его контейнер. — Мы друзья, — голос Эрвина колеблется. Ему приходится отвести взгляд, когда глаза Леви немного округляются, прежде чем потемнеть под нахмуренными бровями. Между ними обида; боль, которую создал Эрвин. Намеренно. Дело не в том, что Эрвин видит в нем друга; Леви знает, что они друзья. Он ценит это. Дело в том, что Эрвин даже не может уверенно это произнести. Он снова чувствует себя глупым и человечным в присутствии Эрвина. Потому что Леви, перед лицом бессмертия и того, что ему 35 лет, понимает, что у него больше нет времени притворяться, будто он довольствуется просто наблюдением. У него будет время, позже, когда он состарится и впадет в маразм, и созерцание будет всем, что он может сделать. Но сейчас он позволяет себе хотеть большего. «Протяни руку, Леви», — эхом звучит в голове голос Эрвина. Сомневаясь, Леви делает это, потому что решает, что если Эрвин был тем самым знаком, о котором он просил, то лучше всего ему следовать туда, куда он ведет, будь то в его квартиру или куда-то еще, где можно жить вне теней, наблюдая за миром, как он делал это большую часть своей жизни. Он решает протянуть руку. Вот только Леви думает, что именно то, куда ведет его Эрвин — чувствовать себя глупым соучастником собственной уязвимости, положив лодыжку на колени Эрвина, почти признаваясь вслух, что это начинает становиться более интимным, чем должно быть, но менее нежным, чем он хотел бы. Часть его хочет броситься на Эрвина, посмотреть ему в глаза, зарыться пальцами в эти золотые волосы, и… и что? Он провел так много времени, наблюдая за происходящим, что уже не знает, как должен себя вести. — Прелестно, — говорит он, прежде чем убрать лодыжку с колен Эрвина. Потому что они друзья, и это больно, и поэтому он больше ничего не говорит. Это не продлится долго. Он делает глубокий вдох. Он позволяет этому нарастать, как приливу, и надеется, что со временем оно утихнет. Что-то, чего у Эрвина предостаточно, а у него нет совсем. Чувство отчаяния и смущения. «Это не продлится долго», — думает он, подавляя сожаление, которое приходит вместе с этой мыслью. И это не так. Позже той же ночью Леви приводит домой незнакомца, позволяя рому и разочарованию бурлить в его крови. Мужчина чем-то похож на Эрвина: высокий, светловолосый, с улыбкой, слишком очаровательной, чтобы доверять ей. Леви позволяет ему покупать себе напитки и тыкаться носом ему в шею в баре, пока он не забывает, почему так расстроился. Мужчина целует его в щеку, и Леви представляет на месте него другого. И в течение добрых двадцати минут, лежа на разложенном диване и уткнувшись лицом в подушку, пахнущую Эрвином, он уже не чувствует себя таким отчаявшимся. Когда он просыпается на следующее утро, ему больно и стыдно.