Ты - все, что мне нужно знать

Сначала он улавливает этот запах. Он определенно исходит от Леви, похожий на первый дождь между зимой и весной, но более резкий и сладкий, чем обычно, исходящий прямо из-под воротника. Эрвин отступает за спину Леви, когда они стоят в очереди в «Старбакс», чтобы отвлечься на запах от того факта, что Леви сегодня холоден более, чем обычно, стоя крепко скрестив руки на груди. Он сжимает губы, желая, чтобы его клыки оставались на месте. Когда Леви достает из кармана бумажник, воротник его рубашки слегка оттягивается, и тогда Эрвин видит его: небольшой синяк на стыке шеи и плеча. Эрвин склоняет голову набок, чтобы получше его рассмотреть. Это определенно засос; он чувствует запах крови, свернувшейся в лопнувших капиллярах прямо под кожей, сладкой, густой и пурпурной. Его мышцы напрягаются, готовые к прыжку; зрение сужается, а разум очищается от всех беспорядочных мыслей, дабы затопить его единственной целью: питаться. Для вампиров это словно передышка — животный фокус овладевает ими и освобождает от всего человеческого, от всего неприятного и неопределенного. Питаться — значит отдаться нескольким долгим мгновениям блаженства. Эрвин презирает потерю контроля, которая приходит с этим, но он не может отрицать и то утешение, что она приносит, распутывая его бессвязные мысли одним быстрым вздохом. Он почти теряет контроль над собой, пока до него не доходит, что кто-то поставил этот засос Леви. Кто-то другой. Где-то внутри него поворачивается выключатель, и мысль о том, чтобы напитаться Леви, внезапно вызывает у него тошноту. — Эрвин. Его внимание возвращается к холодному, но неуверенному взгляду Леви. Это первый раз, когда он посмотрел на него после их разговора в его квартире на выходных. — Ты будешь заказывать или как? — ровным голосом спрашивает Леви, его серые глаза широко раскрыты и не мигают. Эрвин качает головой. Расплатившись за напиток, Леви тянет его в угол кафе. — Ты превращаешься в вампира, — говорит Леви, едва шевеля губами. — Прямо на глазах у всех этих людей. Да что с тобой, черт возьми? Внимание Эрвина возвращается к засосу на коже Леви. Мышцы напряжены, сила тела собрана для броска. Он не может удержаться от глубокого вдоха, вдыхая слабую липкую сладость, исходящую прямо из-под его кожи. Эрвин рисует в уме картину раскрасневшегося и запыхавшегося Леви, запрокинувшего голову так, чтобы предоставить гладкий, широкий, бледный участок кожи на шее для укуса. Вот только он уже помечен. Голод растворяется во что-то неистовое, темное в его венах. Эрвин успокаивается. — Я отвлекся. — На что? — На тебя. Губы Леви слегка приоткрываются, глаза расширяются, дыхание застревает в легких. Он может слышать, как сердце Леви бьется почти так же быстро, как и его собственное, перекачивая кровь вверх к яремной вене. Эрвин снова кривит губы, прежде чем Леви закрывает свои и быстро отворачивается. На его щеках появляется румянец, запах усиливается, и зрение Эрвина затуманивается. — Не морочь мне голову, — тихо рычит Леви. Они расстаются без нежного пожатия рук или целомудренного поцелуя в щеку. Эрвин чувствует себя слишком неуправляемым, слишком скованным нарастающим голодом, чтобы находиться так близко к Леви, который продолжает смотреть на него с болью в глазах. Вернувшись в больницу, он спешит в туалет, чтобы вылить себе в горло украденный пузырек с кровью. Потом еще один. И еще один. И еще один. Кровь смягчает голод, который поднимается вместе с эмоциями, но никак не успокаивает знакомое и нежеланное чувство, которого он боится больше, чем вины за прошлое. Он теряет Леви, добровольно, заслуженно и уже сожалеет об этом.

***

Эрвин заглушает голод и предстоящую, но неизбежную потерю недельным запасом крови за несколько дней. Леви вытрахивает свое отчаяние, всегда с высоким белокурым незнакомцем, который целует, оставляя засосы, и крепко обнимает, пока он не теряет способность думать. В следующий раз, когда они видятся, ни один не сможет посмотреть другому в глаза. Это не продлится долго. Леви не может убедить себя.

***

Он прижимается затылком к краю элегантной ванны Эрвина, позволяя дымящейся розовой воде, пахнущей розами, скрыть его тело до ключиц. Но ему все еще не комфортно. Слишком жарко, он задыхается от пара в ванной и от мыслей в собственной голове. «Это не продлится долго», — думает Леви, меняя позицию, так как его заднице не очень удобно — она все еще болит от случайной связи и какого-то подобия раскаяния. Он еще больше сдвигается на бок и рассеянно проводит рукой по шее, вниз по груди, к бедру, прослеживая каждую отметину, оставленную на нем человеком, чье имя он сейчас даже не может вспомнить. Он надеялся, что к этому времени все пройдет. Ему больше не нужен Эрвин, чтобы согревать его дом своим присутствием, оставляя пятна тепла на диване, что пахнут им, после того, как Леви похоронил их под запахом, звуком и вкусом другого мужчины. Вместо этого у него появляется новый контакт на телефоне под названием «трах на один раз», потому что он не хочет спрашивать имя, которое забывает уже на следующее утро после встречи, и новая постоянная боль в пояснице, которую он приписывает грубому сексу, для которого он, вероятно, уже слишком стар. Раздраженный, Леви вылезает из ванны и вытирается насухо, пока кожа не становится розовой. Часть его оплакивает зря потраченную неоправданно дорогую бомбу для ванны, которая все еще растворяется в воде ванны. Но он больше не может притворяться, что все это его успокаивает. Он не хочет знать, что такое чувство одиночества, которое знает Эрвин. Вместо этого он занят тем, что протирает запотевшее зеркало и ванну после того, как вся вода уходит. Одевшись и обсохнув, он находит Эрвина на диване. Тот молчит, а телевизор выключен. Он не поворачивается, чтобы поприветствовать Леви, спросить, как прошла ванна, какую бомбу он использовал в этот раз. — Хочешь чаю? — спрашивает Леви, не приближаясь. В квартире странно душно. — Нет, спасибо. Затем Эрвин поворачивается, моргая черными как смоль глазами. Несмотря на то, что он видел их бесчисленное количество раз, иногда это зрелище все еще поражает его. Особенно когда Эрвин снова моргает, но его лицо не разглаживается до человеческого подобия. — Что, черт возьми, с тобой происходит? — Пить хочется. Леви все еще не подходит. Он сглатывает, испытывая искушение сделать шаг назад. — Тогда попей. — У меня ничего не осталось, — ровным голосом отвечает Эрвин, поворачиваясь к мертвому телевизору. Он сидит прямо и напряженно. Леви подходит к холодильнику, чтобы проверить, и, конечно же, там не осталось никаких пакетов. Он вспоминает по меньшей мере дюжину с прошлых выходных и знает, что их хватило бы на как минимум две недели. Даже тирамису, который он приберег на сегодня, исчез, а Эрвин обычно никогда не трогает его еду. — Я смотрю у кого-то был приступ обжорства, — говорит Леви. — Иногда такое случается, — сдержанно говорит Эрвин. Леви думает, что это конец. В последнее время большинство их разговоров обрываются на половине. Но затем Эрвин продолжает: — Когда я перевозбужден. Лофт все еще наполнен плавающими в солнечном свете пылинками. Тишина тяжелая, и Леви чувствует, что тонет в ней, словно в горячей воде. Возможно, принять горячую ванну в середине лета было не очень хорошей идеей Леви оттягивает воротник рубашки, чтобы глотнуть прохладного воздуха. — Прекрати это, — рычит, а не произносит Эрвин с дивана. Даже повернувшись спиной, Леви затылком чувствует напряжение, медленно спускающееся к плечам. — Пошел ты. В чем твоя проблема? — огрызается Леви. — Ты моя проблема, — цедит Эрвин сквозь зубы. Он не оборачивается. — О, так теперь это моя вина, что ты чертов вампир? — усмехается Леви. Шея Эрвина напрягается — еще сильнее — прежде чем он слегка отворачивается в сторону. — Прости, — тихо говорит он, намеренно не глядя на Леви. — Когда это рана или повреждение, я чувствую сильнее. Как синяки или засосы. Из-за них мне трудно сосредоточиться. Я не хотел огрызаться на тебя. Леви замирает. Синяки. Засосы. Эрвин чувствует их по всему его телу. Он стискивает кулаки на кухонном столе, костяшки белеют на фоне черного мрамора, сдерживая слова извинений. Ему не за что извиняться. В конце концов, они друзья. Но железом и желчью в горле отдает чувство стыда. — Где твой поставщик? — удается сказать ему, и яд в его сознании растворяется в интонациях. — Я ей уже звонил, — говорит Эрвин. Его голос становится мягче, спокойнее. Он разговаривает с Леви, как со всеми остальными — вежливо и отстраненно — и Леви впивается ногтями в ладони. — Наверное, занята. Уверен, она мне перезвонит. — Где она находится? — повторяет Леви. Это его вина. Эрвина. А может, ничья. А может, их обоих. Тем не менее Леви чувствует себя виноватым в этом звере, сидящим на кожаном диване. — Леви, я благодарен, но ты не … — Я сказал, я привезу! Таким образом Леви оказывается далеко к западу от дома Эрвина, в подвале одного из старых зданий Университета Сина. Дрожь в ногах утихла, эхом отдаваясь в такси по дороге сюда. Все, о чем он может думать — это черные как смоль глаза Эрвина. Он прикусывает щеку изнутри, чтобы не застонать в голос. Он жалеет, что позволил себе хотеть большего. Он должен был просто наблюдать. Он снова проверяет свой телефон, чтобы уточнить информацию, что дал Эрвин, но никто не отвечает на его стук в дверь кабинета В402. Изнутри доносится приглушенная музыка. Он стучит снова, достаточно громко, чтобы дверь через холл открылась, и на него уставился смущенный молодой человек в университетской толстовке. Он читает табличку на двери, чтобы убедиться, что попал в нужное место, прежде чем войти внутрь. Ханджи Зои Это крошечная комната, размером почти как его ванная, за исключением того, что в ней нет даже окна. Тут видавший виды шкаф с полками и длинный стол, за которым сидит женщина в белом халате с копной каштановых волос, собранных в высокий хвост, и покачивает головой в такт музыке из наушников. Музыка звучит так громко, что Леви даже слышит песню. Он хлопает ее по плечу, боясь, что если сделает еще шаг, вся эта бумажная масса на полках опрокинется и похоронит их заживо. — О боже! — вскрикивает она, вскакивая со стула, прижимая руку к груди, срывая наушники и опрокидывая на стол две банки «Ред Булла». — О боже, привет! — Я здесь по поводу запасов Эрвина, — говорит он. Леви радуется, что банки пусты — сладкая липкость отвратительна. — О? — она смотрит на него, комично прищурив глаза за толстыми заляпанными очками, которые делают ее глаза по-совинному круглыми. — Хм, обычно он сам их забирает. — Да, но он немного не в форме, — нетерпеливо говорит Леви. — Он пытался дозвониться до тебя. Она ищет свой телефон под грудами бумаг на столе, торопливо их просматривая. Она опрокидывает еще несколько банок. Под одной из папок шумно хрустит обертка. Леви лезет в карман ее халата, где заканчивается шнур от наушников, и поднимает телефон. — О, — смеется она. Шумная, думает Леви, особенно по сравнению с Эрвином. — …О, черт. . . Я сейчас вернусь. Подожди здесь. Э-э, Леви, верно? Когда она уходит, Леви берет на себя смелость выбросить банки «Ред Булла» и «Монстра» в мусорное ведро под ее столом. Ему пришлось придавить сверху ногой, чтобы они поместились вместе со всеми другими банками, уже лежавшими там. Его передергивает, когда он стряхивает оранжевые крошки со швов ее стула, прежде чем сесть. Через несколько минут она возвращается в кабинет с плотно запечатанным коричневым пакетом. Если бы он был кем-то посторонним, невозможно было бы даже предположить, что там внутри. Он задается вопросом, должен ли он сказать ей, что тоже знает тайну Эрвина. Словно передавая секрет, который ему больше не хочется знать. Она улыбается, открывая молодое лицо, которое Леви сначала не замечал. Ей, должно быть, около двадцати. От рвения, свойственного молодым, в ее взгляде ему становится немного не по себе. — Скажи ему, что он может прийти завтра. Это все, что у меня есть сейчас. Утром получу новую партию. — Скажи ему сама, — говорит он, вовсе не собираясь разговаривать с Эрвином. — Может, хочешь чего-нибудь выпить? Ты выглядишь, ну, знаешь, напряженным? — говорит она, глядя на его дергающееся колено. Леви хмурится. — Может, чаю? Я слышала, он расслабляет. Леви забирает пакет у Ханджи и встает, чтобы уйти. — Не нужно. -Ты вернешься завтра? — спрашивает Ханджи. Оптимизм в ее голосе заставляет его остановиться в дверях. Он поворачивается и хмурит брови в ответ на ее яркую улыбку, нетерпеливую и уже даже знакомую. Должно быть, все дело в жидкой энергии. А может быть, в этой комнате без окон, где больше некого и нечего послушать, кроме этой ужасной мелодии, все еще доносящейся из ее наушников. Может быть, она просто молода и дружелюбна, как и большинство сопляков, которых Леви терпеть не может. — Нет, я пас, — усмехается он, но не делает ни шага. — У тебя в кабинете полный бардак. — Организованный хаос, друг мой. — Просто хаос. Что же тогда в этой куче? — он кивает головой на кучу, что в шаге от того, чтобы рассыпаться по красному кафельному полу. — Э-э, всякое. — Именно. Куча и в правду рассыпается по полу. Леви закатывает глаза и уходит.

***

Эрвин приходит на следующий день, чувствуя себя немного лучше, с упаковкой энергетиков и извинениями. У него так и не было возможности принести их Леви после того, как тот бросил один пакет с кровью в его квартире, даже не взглянув ему в лицо перед уходом. — Ханджи? — глаза Эрвина расширяются, когда он открывает дверь в ее крошечный кабинет. Тот выглядит вдвое больше, чем он помнит, и уже не пахнет сахаром и искусственной вишней.  — Ты…убралась. Она поворачивается на стуле, и Эрвин удивляется еще больше. Вместо банки «Ред Булла» Ханджи пьет из большой чашки, откуда доносится знакомый запах черного чая с бергамотом. — Привет, доктор Смит! — здоровается она, вытаскивая из-под стола бумажный пакет побольше. — Я приготовила тебе твои припасы. И еще кое-какие заметки по проекту, если захочешь с ними ознакомиться. Эрвин молча берет пакет, все еще под впечатлением от аккуратно расставленных книг на полках и чаем. — А да, это Леви убрался, — заявляет Ханджи. — Он вернулся вчера и заставил меня убрать здесь. Маленький властный диктатор. — Вы виделись снова? — моргает Эрвин. Уголок его губ дергается при мысли о Леви, убирающим кабинет Ханджи. Должно быть, он провел здесь по крайней мере несколько часов. — Угу. Не волнуйся, босс, я замолвила за тебя словечко, — говорит она с гордостью в голосе… — Прошу прощения? — Я знаю, как странно ты можешь вести себя с людьми, — говорит она как ни в чем не бывало, занимаясь содержимым пакета, что отдал ей Эрвин. — Я имею в виду, что Леви тоже немного странный. Но я сказала ему, что ты не такой засранец, как кажешься. Он ценит ее честность. Она словно естественным образом привносит ее в работу, которую делает для него, но когда речь заходит о нем самом, это довольно тревожно. Он никогда не сможет привыкнуть к ее искренности: болезненно прямолинейной, но благонамеренной. — А, спасибо, Ханджи. Эрвин остается и просматривает заметки, которые она ему дала, пока та счастливо опорожняет две банки «Монстра». Он бормочет под нос, довольный результатами в файле. — Многообещающе, — говорит он, возвращая ей папки. — Спасибо тебе за твою работу. Оплата придет завтра. Он уходит, бросив последний взгляд на кабинет, находя повсюду след Леви. Папки, аккуратно разложенные на полках, пластиковый пакет, выстилающий мусорное ведро, коробка чая на столе. Он прощается с ней с печальной улыбкой, играющей на его губах.

***

Леви собирается набрать «трах на один раз» и думает может быть на этот раз спросить его имя. Но телефон чуть не падает у него из рук, когда на экране высвечивается имя Эрвина. Эрвин благодарит его за то, что познакомил Ханджи с чаем. Он считает, что эти энергетические напитки убьют ее, и он дурак, что не додумался принести ей вместо этого чай. Она ненавидит кофе. Леви ругает его за то, что тот берет кровь у какой-то женщины, чей кабинет пахнет Читосом. Боль от слов Эрвина все еще пульсирует по заживающим засосам под одеждой, но он наслаждается его голосом. Эрвин звучит расслабленно, по-человечески. Похоже, между ними все в порядке. — Она гениальна. Я ей доверяю, — говорит Эрвин. Леви верит гордости в его интонации. Когда они кладут трубку, Леви вспоминает, что сказала ему Ханджи, стоя на своем столе и снимая с полки пыльные коробки. — Обычно он очень осторожен с людьми, — сказала она ему более мрачным тоном. Почти как предупреждение. Экран его телефона возвращается к списку контактов, и он удаляет номер человека, которого на самом деле больше не хочет знать.