Ты - все, что мне нужно знать

Тело создается путем репликации ДНК — его молекулы непрерывно делятся до тех пор, пока их не станет достаточно, чтобы сформировать целое существо: пальцы рук, ног, позвоночник, светлые волосы; возможно, даже склонность к чистоте, или природное обаяние, или предрасположенность к страху или великодушию. С каждым делением конец хромосомы укорачивается. В процессе теряется некоторая информация. Но наше тело — умная система. На конце хромосомы находятся теломеры — буферы, что защищают конец хромосомы и информацию, укоренившуюся в ДНК по мере ее деления, охраняя секреты, что делают нас теми, кто мы есть.

***

Секреты, что раскрываются летом после того, как заживают синяки на его коже, а Эрвин приходит к нему в квартиру с китайской едой на вынос в качестве мирного подношения. Они не говорят о том, что произошло. Вместо этого они оба осторожно держатся за новообразованный мир, будто тот может разбиться, если его слишком сильно ткнуть. Они никак это не называют, оба понимая, что ярлык — это признание того, что ни один из них не готов признать. Но Леви все больше беспокоится по мере того, как Эрвин посещает его мысли все чаще и чаще, словно клетки в бесконечном делении, формируя новые желания, новое тепло, новый комфорт. Все те вещи, что он хочет сказать, все признания, — толпятся друг на друге во рту и выходят наружу сквозь зубы, разбиваясь и формируясь в очень странные «ласковые» слова. («Эй, говнюк. Ты снова превращаешься в вампира.) («Да ладно тебе, бумер, ты стареешь прямо на глазах».) («О боже, Эрвин, ты позоришь сам себя».) Эрвин открыто и искренне смеется, и Леви невольно поднимает бровь. Эрвин будто слышит эти слова совсем по-другому: «дорогой, любимый, милый». Возможно, он понимает их именно так, как Леви и имеет в виду, в какой бы извращенной и грубой форме они ни выливались. Что-то не так с ними обоими? В глубине души он знает, что все.

***

Леви задерживает взгляд на их отражении в витринах, пока Эрвин не ловит его взгляд. Он не отводит взгляд, пока тот не улыбается ему. Иногда он улыбается в ответ. Чаще всего он показывает ему средний палец и наслаждается беззаботным смехом Эрвина.

***

Его непрерывно дергающееся колено, кажется, реагирует только на прикосновение Эрвина, чья рука мягко лежит на нем, словно забывшись, пока они едят в еще одной закусочной в шумном красочном Линкольн-парке; районе, который они оба часто посещают. Леви задевает рукой ладонь Эрвина, когда расстилает салфетку на своих коленях. Иногда Эрвин поглаживает его по колену, прежде чем убрать руку. Один раз вместо колена он поглаживает его руку, и Леви осторожно позволяет себе поверить, что это не случайность.

***

Эрвин массирует его лодыжку, ступню, иногда икру в знойные летние дни, когда у них есть время укрыться в квартире Эрвина. Леви просыпается в темноте, накрытый одеялом, и видит записку от Эрвина, что тот уехал в лабораторию к Ханджи и «не поужинаешь со мной, когда я вернусь?» Леви всегда ждет. И Эрвин, как всегда по-джентельменски, провожает Леви до двери после того, как они ужинают едой навынос. Его рука так же легко, как и на костлявую лодыжку Леви или дергающееся колено, ложится на его плечо. Леви расслабляется от прикосновения, всегда отводя глаза, когда Эрвин наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку. Но на этот раз Леви бросает на него цепкий взгляд. — Это какая-то стародревняя фишка? — спрашивает он. Эрвин слышит в его голосе нежность, легкий страх и ужасную надежду. Ложь уже готова сорваться с его языка. Да, это просто жест из прошлого. В конце концов, мы друзья. Но глаза Леви ясны, и он знает, что сейчас не время ему лгать. Он больше не хочет этого делать. Поэтому вместо этого он спрашивает: — Тебе это не нравится? — Нравится. Он отвечает так быстро, так естественно, что Эрвин чувствует, как в его груди разливается нежность так скоро, что он в силах ее остановить. Он не должен позволять ей расцветать и согревать его. Он не может. Не тогда, когда все его страхи становятся реальными, потому что Леви кладет руку ему на плечо и мягко тянет на себя. Но он так сильно хочет Леви, что наклоняется, подставляя свою щеку мягким губам. — Спокойной ночи, Эрвин, — говорит он. — Спокойной ночи, — отвечает он, и Леви уходит. Он дотрагивается до места, где Леви поцеловал его, прослеживая надежду, что оставили его губы. Она чувствуется как тяжесть, и Эрвин решает, что должен как можно скорее во всем признаться. В конце концов теломеры тоже укорачиваются. Они разрушаются, не в силах хранить тайны, заключенные в них самих.

***

И тело, а возможно и душа, что также может быть заключена в ДНК, изо всех сил пытается выжить. Внутри нас есть фермент, который сохраняет теломеры, позволяя им существовать дольше, защищая информацию, которая в противном случае будет потеряна для репликации. Этот фермент сохраняет саму информацию, обеспечивая вечное деление клеток, что может бросить вызов самой смерти. Теоретический источник молодости. Теломераза — внутреннее бессмертие. — Но неконтролируемый рост клеток обычно называют опухолью, так что вот так, — пожимает плечами Ханджи с кривой улыбкой. Леви прищуривается, ловя намек на отчаяние в ее лице, которого никогда раньше не замечал. — Ну, знаешь, рак. Слишком жарко, чтобы дремать даже под кондиционером Эрвина, поэтому он идет с ним в лабораторию к Ханджи. Сейчас середина дня субботы, и здесь никого нет. Но Леви благодарен, так как в подвале прохладно, а легкий нагоняй заставляет Ханджи выбросить все банки из-под энергетиков, захламлявшие стол. Эрвин, извинившись, удаляется в главную лабораторию, а Ханджи составляет ему компанию за бумажным стаканчиком чая. Мешки под глазами стали лавандовыми, волосы слиплись, но она выглядит на удивление бодрой. Должно быть, из-за ее напитков. — Да, я понял. Он говорит ей, что знает, для чего нужен недельный запас, но не рассказывает больше, пытаясь понять, к чему она клонит. Он ожидает от Ханджи взрыва маниакального возбуждения. Вместо этого она с улыбкой вздыхает и откидывается на спинку стула. Похоже, с ее плеч свалился тяжелый груз. Но внутри него нарастает беспокойство. — У Эрвина рак. Слова обрушиваются на него, как бомба посреди пустыни, лишая воздуха, а голова начинает кружится. Он ожидал, что с Эрвином что-то не так, и беспокойство рождено из того, что, как он боится, придет потом, из неизвестной тьмы, что хранит Эрвин и которую знает Ханджи, но не он. — Нет, нет! Не такой, он особенный, — говорит Ханджи, замечая как с лица Леви схлынула краска. Она понижает голос и наклоняется ближе, хотя сейчас в здании их, наверное, только трое. — Что бы ни было в его крови, что делает его вампиром, я думаю, что это передается как вирус, полностью переписывающий ДНК. У него появляется эта усовершенствованная теломеразная активность и вечное деление клеток без каких-либо признаков или риска мутации, без лимита Хейфлика тоже. Иммунитет к вирусам и чужеродным бактериям, повышенная тактильная чувствительность благодаря полностью здоровым, совершенным клеткам. Хотя это не объясняет кровожадности, но… — Я ни хрена не понимаю. — Что ж. Считай, что тело Эрвина это как эволюция в действии. Как…рак доведенный до совершенства. Чудо — рак, — говорит она с оттенком благоговения. Как будто она боится этого так же сильно, как и благоговеет перед этим. Ханджи поджимает губы, совиные глаза изучают его лицо. Когда разрушаются теломеры, секреты остаются незащищенными. Леви обдумывает информацию, его губы рассеянно касаются бумажного стаканчика с чаем. Колено снова дергается на манер ребенка, трясущегося от безудержных рыданий. Это болезнь, думает он. Но хорошая, и Леви представляет Эрвина в лаборатории Ханджи с приборами и иглами на нем, руки привязаны к кровати, в лицо бьет яркий свет, команды ученных и врачей препарируют его, исследуют его клетки, чтобы раскрыть все секреты. Леви решает не делать еще один глоток чая из-за угрозы тошноты, подступающей к горлу. — Значит, этот проект — ваше вампирское лекарство от рака? Сомневаюсь, что Минздрав его одобрит, — он изо всех сил пытается скрыть беспокойство за невозмутимостью. — Нет, — тяжело говорит она. С трудом добытый ответ. — Это работает только в том случае, если человек обращен, а Эрвин не говорит мне, как это сделать. Я пробовала переливание, прием внутрь, колонии, и я все еще работаю над выделением вампирского компонента и … — Так о чем тогда ваш проект? — Я пытаюсь его убить. Тошнота накрывает его. — Ага, — Ханджи объясняет, что, согласно теории Эрвина, вампир может быть убит только в результате своего рода двойного обращения. Второе обращение, по сути, обращает вспять вампиризм, снова делая человека смертным. — Но этот компонент чувствителен к ДНК, как он объяснил. Только ДНК первоначального носителя сработает на вампире. Поскольку вампир-родитель Эрвина мертв, он не может умереть. Но если я разберусь в этом, то, возможно, смогу перепрограммировать и….и ты не знал об этом. Ханджи медленно закрывает рот, осознавая свою ошибку. Леви не помнит, как он встал, грудь сдавило от страха. Ногти впиваются в ладони, и ему приходится задерживать дыхание, чтобы не начать кричать. Ханджи смотрит на него широко раскрытыми глазами за стеклами очков. — Он знает об этом? — его голос сочится обвинением, когда он подходит ближе. Он мог бы схватить ее за халат и вытрясти из нее всю правду. Беспокойство превращается в нечто темное и горячее внутри. — Да, Леви, — Ханджи медленно поднимается, вытянув руки перед собой. Она узнает этот дикий, разъярённый взгляд в глазах Леви. Давным-давно у нее был точно такой же. — Это его проект. В этом весь смысл с самого начала. Леви не нужно знать. Он не хочет знать. Но он все равно спрашивает, потому что должен понять, насколько глупо себя вел. Он должен знать, есть ли у него когда-нибудь шанс. — Сколько он уже длится? — его глаза сужаются. Голос дрожит от боли. — Уже пять лет.

***

Эрвин возвращается из главной лаборатории с толстой папкой документов, в которых подробно расписан долгожданный успех. Ханджи усердно работала над их исследованиями и в последнее время неуклонно продвигалась в поиске способа выделить вампирский компонент из его крови. Это только вопрос времени, когда она найдет способ создать его зеркало, чтобы вызвать второе обращение. Его долгожданное облегчение, а Ханджи — его последняя надежда. Если она не сможет сделать это сейчас, то, возможно, уже никто другой никогда не сможет. Она гениальна, и она это сделает. Она должна это сделать, пока он не передумал. Обещание успеха воодушевляет его. Но поскольку Леви всегда мелькает на фоне его мыслей, это обещание кажется вопиющей нечестностью. — А где Леви? Ханджи поднимает глаза от чая с усталым и пустым выражением лица.  — Он ушел, босс. Я рассказала ему о проекте, и он ушел.

***

Потому что смерть приходит ко всем. К большинству, поправляет себя Леви. Смерть действует неумолимо, механически, как один из кодов, скрытых в самых маленьких частях нас самих. Даже если теломеры сохраняют ДНК во время репликации, хромосома может делиться только определенное количество раз, а теломераза это вообще плохо понятый секрет нашего организма. Он появляется в квартире Леви поздно вечером, и в дверях его встречает резкий холод. В квартире темно, если не считать раскрытого ноутбука на разложенном диване. И Леви холоден. Его глаза пронзают, как серебряные осколки льда из давно забытой зимы. Молчат и наблюдают. Они тихо стоят по обе стороны двери. — Ханджи сказала тебе, — говорит Эрвин. Услышав это, Леви напрягается, его губы сжимаются в жесткую ровную линию. Он отступает в сторону, пропуская Эрвина. — Я работал с Ханджи, чтобы найти способ умереть, я уверен, она сказала тебе, — начинает Эрвин. — Я не могу сделать это сам. А мне бы этого хотелось. Леви наблюдает за ним издалека — темная мощная фигура посреди гостиной. Эрвин, объект его мыслей, катализатор странных чувств, которые он пытается подавить каждый раз, когда они приходят. Эрвин, старый бессмертный вампир с чувством одиночества, все еще запечатленном в чертах его лица. Эрвин, желающий. Эрвин, умирающий. Он хочет понять его, но не может, потому что даже не понимает, почему это так важно. Все умирают. Он достаточно повидал мир, чтобы познать эту простую, абсолютную истину. — Она способная, очень способная, — говорит он, все еще не глядя на Леви. — Возможно, она сможет использовать это исследование для чего-то менее эгоистичного. Эгоистичного. Леви соглашается, что он эгоистичен. На самом деле, они оба. Но он стоит спокойно, позволяя словам нагнетать. — Должно быть, я… — Эрвин колеблется. Леви может чувствовать и слышать, как тот меняет свой ответ в своей голове, создавая еще одну тайну посреди его дома. — Я хочу сказать, что ты должен понять меня. Это не похоже на очевидное утверждение. Интонация его слов застряла между вопросом и ответом. Нет, я не понимаю. — Это ты не понимаешь. Голос Леви взрывается в комнате, удивляя их обоих. Эрвин поворачивается к нему, глядя прямо на него темными и сосредоточенными глазами из-под нахмуренных бровей. — Это чертовски нелепо. Ты чертовски нелеп, — говорит Леви. Он чувствует, как его грудь снова сжимается, изо всех сил пытаясь сдержать слова, что вырываются совершенно не так, как кричат в его голове. –Ты хоть понимаешь, что пытаешься сделать… Почему ты не сказал мне? —Люди пытаются жить вечно, в этом весь смысл … Чего ты хотел от меня? -… Литература, искусство, наука. Ебля. Господи Боже. Современная медицина, все стремятся к этому, Эрвин. И ты отказываешься от этого, потому что … Почему ты позволил мне… — … Потому что тебе одиноко? Слова повисают в воздухе. Я тоже был. Я теперь снова. Леви понимает, что переступил границу, которая, как он знает, существует между ними. Но он на грани, он может только разрываться между удовлетворением от того, что он друг Эрвина, и желанием получить от этого больше, прежде чем его решимость иссякнет. Он выходит за рамки того, что они друзья, что Эрвин натурал, что Эрвин вампир. Тот лишь смотрит на него сверху вниз и молча касается его плеча, чужеродно успокаивая кожу. Он отворачивается, не желая видеть, каким взглядом Эрвин смотрит на него. И тут до него доходит, как глупо он себя вел, настолько ослепленный чарами Эрвина, что ухитрился упустить единственный секрет, который был самым важным. Леви все равно, сколько ему лет, кто обратил его, что произойдет, если ему отрубить руку — начнут ли его клетки делиться, чтобы создать новую? Но теперь он видит истину, что скрывается за печальной улыбкой Эрвина; уродливого ублюдка, что скрывается на расстоянии между ними. Наконец он поднимает глаза, и истина смотрит прямо на Леви, как собственное отражение в печальных человеческих глазах Эрвина. Она ясная. И темная. Предательство. Его предали. — Тебе…лучше уйти, — бормочет он, внезапно чувствуя себя измотанным. Рука Эрвина исчезает в темноте. Он хотел Эрвина… готовый отдавать, протянуть руку, только для того, чтобы понять, что тот никогда не захочет поймать его прикосновение в ответ. Эрвин остается недосягаемым. Леви остается дураком. Это чувство возвращает его на землю, приковывая якорем, и заглушает разочарование. Предательство горит медленно, и тишина обволакивает, пока не поглотит все, а он снова не станет пустым. Он просто еще одна тень, наблюдающая как мир проходит мимо. Наблюдающая, как Эрвин уходит, потому что не может понять человека, который может держаться за тьму так долго, что слепнет от нее. — Леви, — начинает Эрвин и останавливается в дверях. Он не хочет, чтобы его имя звучало так искренне, словно наполнено обещаниями и извинениями, которые Эрвин никогда не даст. Он не хочет, чтобы его секреты раскрылись сейчас. Он ничего не хочет. — Леви, я хочу этого. Как наука объясняет искореженные чувства, вырывающиеся из только что разбитого сердца? — Значит, только один из нас. Он закрывает дверь за Эрвином с холодным и последним щелчком.