Ты - все, что мне нужно знать

Нет, я неправ, я сознаю; Любви прощаются сомненья, А смерть мудра в своём прозренье, И душу видит он мою.

Лорд Альфред Теннисон, In Memoriam A. H. H

У тишины теперь другое звучание. В прошлом она была приятным собеседником, которому Леви был рад и даже искал его. Но сейчас, в тишине его дома, прерываемой щелчком закрывающейся двери, ему кажется, будто часть его упала в бездну и никогда больше не вернётся назад. Тихое чувство потери — Леви помнит эту строчку из стихотворения, которое прочитал еще в колледже, погребенного в памяти под всеми другими словами, что он читал, произносил и не вспоминал с тех пор. Потеря. Леви потерялся. Лето проходит без событий. Днем телефон молчит, по выходным его не тревожит ровное постукивание ноутбука, вечера безмолвны. Ожидание звонка или прихода Эрвина со слишком большим количеством китайской еды на вынос и умелым избеганием их проблемы, незаметно угасает по мере того, как лето подходит к концу. К осени Леви возвращается к прежней рутине, как будто Эрвин вообще никогда в ней не участвовал. Но странное чувство остается — чувство того, что Эрвин вошел в его жизнь, а потом ушел, оставив ее пустой и ненужной. Если не считать выпивки после работы с Ханджи, он возвращается каждый вечер в свою крошечную квартиру с диваном, что теперь кажется слишком большой и пустой. -Эй! Леви поворачивается на табурете и видит растрепанную Ханджи, которая втискивает свою набитую сумку на пустое сиденье рядом. — Прости, что опоздала, — выдыхает она. Ханджи опоздала почти на час. Снова. Леви только пожимает плечами. — Я был бы удивлен, если бы ты пришла вовремя. Или если бы ты действительно помыла свои мерзкие волосы на этой неделе. Он машет бармену. Ханджи делает заказ и садится, а Леви наблюдает за ней. Мешки под глазами стали еще более заметны, волосы растрепаны, а изо рта сильно пахнет Ред Буллом. Она жалуется, что Эрвин заставляет ее работать над проектом допоздна даже по будням, хотя они и близко не продвинулись вперед, к ее большому разочарованию. — Ты говорил с Эрвином? — спрашивает она. Как всегда. — Нет, — хмурится Леви. Что тут можно сказать? Он не знает, как подобрать нужные слова, если такие вообще существуют. Ханджи потягивает свой коктейль. — Ты должен. Послушай, я за то, чтобы много работать, но ему нужна хоть какая-то жизнь вне этого проекта, чтобы и у меня она могла быть тоже. Леви ничего не говорит. — Я серьезно, — продолжает она. — Я понимаю, ты расстроен, что он не сказал тебе об этом, и мне снова жаль, что я так все это на тебя вывалила, но ты должен это пережить. Он просто очень осторожен с людьми. И он уже многое тебе о себе рассказал. — Да, ты упоминала, — говорит Леви. — Просто…не лезь не в свое дело, мелкая. — Но это мое дело, — беззлобно настаивает она. — Я не хочу, чтобы мы оба выгорели. И я определенно не хочу, чтобы он отказался от этого проекта, если он, я не знаю, вдруг решит, что больше не хочет умирать. Она многозначительно смотрит на него с дразнящей ухмылкой на губах. — Тогда какого хрена ты от меня хочешь? — огрызается Леви, сжимая в руке пиво. — Он взрослый мужчина. Он прекрасно может взять себя в руки. — Конечно, может, — смеется Ханджи, не обращая внимания на раздражение Леви. — На самом деле он бесится без всякой причины. Он думает, что ты попросишь его, ну, знаешь, обратить тебя, если вы, ребята, переспите. Леви едва не давится своим пивом и отводит взгляд. Он ценит прямоту Ханджи; у него нет ни времени, ни терпения расшифровывать скрытые посылы людей. Но иногда она чересчур прямолинейна. И слишком проницательна. — Я никогда не просил. — Именно так я ему и сказала! — радостно восклицает она, поднимая бокал. — Интересно, что он вдруг забеспокоился об этом сейчас, потому что все равно не станет этого делать. Я уже просила. — Не думал, что тебя это интересует, — говорит Леви, вспоминая их недавний разговор. Ханджи считает, что жить вечно противоестественно, но, как ни странно, не считает естественным страдать от болезней. Возможно, дело в ее возрасте — молодость пропитана надеждой и верой в лучшее. — Не для себя, — говорит она. — Это было для Моблита. Она рассказывает, что Моблит Бернер был главным ученым исследовательской группы, к которой она присоединилась несколько лет назад. Она была в восторге от возможности поработать с одним из самых уважаемых сотрудников университета, самым молодым обладателем звания «Исследователь года». К ее удивлению, его блестящий ум мог сравниться только с его добротой. Он был первым, кто внимательно выслушал гипотезу Ханджи о щелевых соединениях и метастазах рака, когда она была только что выпустившимся научным сотрудником с большими идеями и крошечным пониманием их реализации. Впервые за всю ее академическую карьеру кто-то потрудился разглядеть сквозь ее всепоглощающее рвение и неосторожное любопытство, потенциал и преданность делу. Моблит также был первоначальным поставщиком Эрвина — и первым, кто начал поиск способа его убить. — Он был тем, кто разгадал суть науки о вампиризме Эрвина — поистине гениально, — говорит она с плохо скрываемым обожанием, произнося слова медленно и приглушенно, будто она пьяна. Или будто изо всех сил старается держать себя в руках и говорить ровным голосом, периодически ухмыляясь, отчего Леви неловко сглатывает. — Отчасти иронично, потому что сразу после того, как он изучил это, ему поставили диагноз. Рак поджелудочной железы. Четвертая стадия. Она делает паузу, прежде чем сказать Леви, что к тому времени его единственным разумным вариантом была операция, чтобы убрать нарастающее давление на органы, и немедленная паллиативная терапия. Она взяла на себя исследования для Эрвина и именно тогда попросила его обратить Моблита. Это было бы выгодно в любом случае: Моблит был бы жив смог бы завершить работу над проектом. Это было разумно, выгодно и вполне возможно. — За исключением того, что Эрвин не стал этого делать, — говорит Ханджи с принужденной легкостью в голосе. — Я даже вроде как ненавидела его за это. Леви поворачивается к ней. Ее пальцы крепко обхватывают пустой стакан, потом разжимаются. Уголки губ приподнимаются. Она была молода, зла и напугана. Она украла образцы крови Эрвина и сделала все возможное, чтобы обратить больного. Ханджи пробралась в комнату Моблита и ввела ему кровь в вену. Она подливала ее ему в напитки. Она выращивала культуры клеток, трансфицированных из вируса Эрвина, и переносила их в организм Моблита. Ничего из этого не сработало. Она вернулась к Эрвину и в минуту слабости отбросила разум и воззвала к его человечности. Отбросив все свое достоинство, она взмолилась. Как оказалось, в тот момент в нем ее почти не осталось. Он снова отказал. Моблит любил ее. Возможно, она полюбила его первой. Леви не спрашивает, в каком смысле, потому что какое это имеет значение? Потеря есть потеря: сыновья матерей, ученики наставников. Все они — осколки, потерянные в бездне, и в этот момент он понимает стремление Ханджи сделать то, о чем просит Эрвин. Может быть, она найдет тот потерянный осколок, который все постоянно ищут. — Но в конце концов Моблит не захотел этого, — наконец говорит она, и нотки горечи сменяются чем-то ностальгическим. Она улыбается, и улыбка отдает печальной радостью. — Он сказал… он сказал, что было бы отстойно наблюдать как все, о ком он…о ком он заботился, умирают у него на глазах. Тогда я, кажется, поняла, откуда это у Эрвина. Я имею в виду, что это должно быть ужасно, да? Жить так долго, как никто другой. Особенно когда он дал им такую возможность. Слова остаются невысказанными между ними. Когда все возлюбленные превратились в трупы на его глазах, когда они любили гораздо дольше, чем положено людям, это оставляет Эрвина наедине с его проклятием. Он задается вопросом, не это ли имел в виду Эрвин, что обратить кого-то-значит любить его до смерти, буквально. И он думает, как же глупо, что Эрвин готов пожертвовать всем, что есть в нем человеческого — любовью, чувством потери, болью, исцелением, непостоянством всего — ради смерти, самой человеческой вещи, которую он не может иметь. — Я просто говорю: если ты планируешь сдохнуть в положенное время, то нет особого смысла отказываться от того, что тебе не нужно. Или что-то в этом роде, — говорит она, поворачиваясь на стуле и опираясь локтями о стойку. Она бросает на Леви понимающий взгляд. — Только не заставляй его передумать, ладно? Убедись, что он оставит мне его трастовый фонд и все такое, чтобы я правда смогла сделать что-то большее, чем просто убивать людей этим, прежде чем вы навсегда свалите вместе в закат. Трудно игнорировать, как влияют на него слова Ханджи, возможно, голос разума в его голове начинает воспринимать ее индуцированный Ред Буллом тон. Он отвечает ей взглядом и кивает, затем наклоняет бутылку. — За Моблита. Она вторит ему, радостная и пьяная от облегчения, что он ее понял.

***

На следующий день Леви просыпается от негромкого стука в дверь. Он осторожно переступает через храпящую на надувном матрасе на полу Ханжи, чтобы открыть. — Леви. Эрвин стоит в дверях, безупречный как всегда, волосок к волоску, но что-то в его глазах притупляет обычное легкое очарование, которое он излучает. Он делает вдох, как будто начинает предложение, когда взгляд Леви встречается с его. Он передумывает и снова закрывает рот, напряжённо, неуверенно улыбаясь. Леви складывает руки на груди, а Эрвин в ответ выпрямляется. Он прощает Эрвина прямо там, в коридоре, смывая последние остатки предательства, которое испытал. Эрвин — вампир. Но он также и человек. Он совершенен, и все же нет. — Ханджи здесь, — говорит он, не понимая, почему это имеет значение сейчас, когда он переступает порог. — Понятно, — Эрвин опускает глаза. — Как ты, Леви? Потерялся, хочет сказать он. Потому что Эрвин оставляет ему хлебные крошки на тропинке, которая ведет в никуда, слишком скудные подсказки, чтобы их можно было понять. Он потерян, но не хочет таким быть. Он хочет, чтобы Эрвин дал ему больше, чем просто подсказки; чтобы он взял его за руку, поцеловал в щеку и рассказал все, чему научили его бессмертные годы, пока у Леви еще есть время. Он потерялся. Он хочет и надеется, хотя бы раз, не искать свой путь, но быть найденным. — Эрвин, — говорит Леви со смущенной мягкостью в голосе, потому что тот выглядит таким же потерянным. — Чего ты хочешь? Что-то меняется между ними, и Леви знает, что, когда Эрвин сделает шаг к нему, он никогда больше не отступит назад. Что когда призрачное касание большого пальца Эрвина шепчет извинения на его губах, кончике носа, щеке, челюсти, тот имеет в виду именно его. Леви приближается, и Эрвин прижимается губами к его виску, шепча простую истину, которая кажется такой же абсолютной, как смерть, как его желание умереть, как тоска, укореняющаяся в сердце Леви. Он кивает, когда Эрвин отстраняется. — Ладно, — говорит он и откашливается, безуспешно пытаясь скрыть улыбку, появившуюся на его губах при словах Эрвина. — Ладно. Иди, пока Ханджи не проснулась. Эрвин быстро сжимает губы в легкую улыбку. Трудно поверить, что Эрвин может быть монстром. Он достает из кармана пиджака конверт и протягивает его Леви. — Надеюсь, ты придешь, — говорит он. Леви берет его, не глядя. Он придет, он придет куда угодно, если Эрвин его позовёт, признается он сам себе. Он придет, потому что не чувствует себя таким потерянным, когда Эрвин снова наклоняется и целует его в щеку на прощание. Когда он возвращается в квартиру, Ханджи смотрит на него, щурясь спросонья и медленного отрезвления, пока тот изучает билет в конверте. — И что же он сказал? — Хочет пойти посмотреть на лунное затмение, — говорит Леви, протягивая ей конверт, и быстро направляется на кухню, чтобы приготовить чай. Она снова засыпает, сминая билет в руке. Наступает мирная тишина. Тебя, Леви. Я скучал по тебе. У тишины теперь другое звучание. Она уже не наполнена тихим чувством потери, но шепотом обещания быть найденным.