Ты - все, что мне нужно знать

Совсем не так он представлял себе первый раз, когда будет делить постель с Эрвином. Определенно не пьяным, в чужой одежде, уложенный в кровать Эрвином, маневрирующим между ним и храпящей на кожаном диване в гостиной Ханджи. Была пятница, и Леви позвонил Эрвину, чтобы тот забрал их из бара в Вест-Лупе, потому что не знал, где живет Ханджи и не хотел тащить полубессознательную тушу до самого дома. Он решил уйти сразу же после того, как Ханджи благополучно доставится к Эрвину, но тот схватил его за запястье и сказал: — Два часа ночи, Леви. Пожалуйста, останься. Он думал отказаться. Казалось странным остаться на ночь, особенно когда между ними мало что изменилось после той ночи, когда он буквально бросился в объятия Эрвина. Пустое место, оставленное вампиром на старом диване, снова заполнилось, приветствуя тяжесть второго тела, как старого друга; вернулись поцелуи на раскрасневшихся щеках, а лодыжка вновь покоилась в руках Эрвина. — Тебе неудобно? — спрашивает Эрвин Леви, который неподвижно лежит на кровати. Он выключает свет в спальне и наполовину закрывает дверь, бросив последний взгляд через плечо на Ханджи. Он протягивает ему стакан воды и немного ибупрофена в бумажном полотенце. Леви находит эту доброту — и гигиену — милой. — Просто устал, — бормочет он. Устал удивляться, какого хрена они еще не переспали. Не то чтобы Леви торопился. Они оба стары по-своему, настойчивость и жар молодости больше не кипят под кожей, как угрожающее открытое пламя; скорее, как угольки, тлеющие в их костях. И все же желание есть — недоброе и нестареющее, неоспоримое. Мало что изменилось, и это вызывает беспокойство, потому что Леви так привык к тому, что рукопожатия быстро переходят в поцелуи, а потом в брызги пота и спермы на простынях; легкие, бездумные связи с четкими, определенными ожиданиями. Такие моменты, как эти: медленное тиканье времени в период между, заставляют его чувствовать себя неловко. — Ты уверен? — спрашивает Эрвин, и ответ Леви звучит как поспешное «да», когда край кровати проседает под весом Эрвина. — Леви, я могу обойтись без сна, если ты не хочешь делить со мной постель, — снова любезно предлагает тот. Уже в третий раз. — Не говори глупостей, это твоя кровать. В комнате воцаряется дружеская тишина, но они оба не спят. В голове у Леви приятное кружение, тело легкое, а внутри тепло. Он утопает в мягких простынях и подушках, тонет в запахе кондиционера и порошка — что-то землистое, но свежее. Мятное. Все это должно быть убаюкивающим и способствовать легкому погружению в сон, вызванный бурбоном, но он лежит, прижав руки к бокам, и смотрит мутным взглядом в потолок. — Ханджи хотела, чтобы я взял образец твоей спермы, — Эрвин шевелится. — Она хотела знать, так ли ты кого-то обращаешь, — продолжает Леви. Он не знает, чем заполняют период между, как проходит конфетно-букетный период, как одна красная луна превратилась в поцелуй, потом в обещание, потом в сильное чувство в груди, от которого замирает сердце. Эрвин поворачивается к Леви. Близко, но недостаточно. — Уверяю тебя, это не венерическая болезнь, — весело говорит Эрвин. Он двигается еще немного, пока не оказывается на боку, и Леви чуть не подпрыгивает, когда тот кладет руку ему на плечо. Ближе. Но все еще недостаточно. Он медленно поворачивает голову, его глаза тяжело фокусируются на улыбающемся Эрвине, а городские огни отфильтровывают стальную синеву на его черты, делая их слегка волчьим. У Леви внезапно пересыхает во рту. Он винит во всем выпивку. — У Ханджи также есть теория, что если отрезать тебе руку, она вырастет снова, — говорит Леви. — Как у ящерицы. Потому что ты регенерируешь или что-то в этом роде. Она сказала, что мы должны попробовать начать с маленького придатка. Он бросает взгляд на промежность Эрвина, заставляя того расхохотаться так искренне, что кровать сотрясается. Давление на его руку становится сильнее, горячее. Скованные конечности расслабляются от прикосновения. — И часто мои интимные места являются темой ваших разговоров? — спрашивает Эрвин. — Интимные места, — усмехается Леви. — Ты даже говоришь как старик. Эрвин соглашается и не настаивает на дальнейших расспросах. Вместо этого он прижимается к Леви, пока у того не перехватывает дыхание, пристально вглядываясь голубыми глазами в обрамлении длинных ресниц. — Может быть, все дело в лодыжке, — размышляет он, опаляя того восхитительным бурбонным дыханием. Эрвин наклоняется и прижимается поцелуем к уголку его потрескавшегося рта. Целомудренно, осторожно. — Это либо фетиш, либо что-то связанное с вампирами. Впечатленный, Эрвин откидывается назад. — Проницательно. Леви думает спросить, какая из его догадок верна, но слова теряются, когда Эрвин целует его в закрытые и нерешительные губы. И тишина поглощает их целиком. Леви словно оказывается посреди незнакомой местности, наполненной медленными прикосновениями к его руке, неторопливыми поцелуями, ощущениями ресниц на щеке. В момент ясного осознания он понимает, что на самом деле не знает, что делает или что должен делать. Паника подскакивает к горлу, как алкогольный ожог. — Я не знаю, как это делается, — выпаливает он прямо в губы Эрвину, и тот отстраняется. — Я имею в виду это все. Ну, отношения. Алкоголь развязывает ему язык в тот самый момент, когда он хочет быть более тактичным. Он имеет в виду, что у него их никогда не было раньше, да он никогда их и не хотел, но после прошептанного Эрвином обещания в ту ночь, когда они впервые поцеловались, «я не завожу отношений» прозвучит как оскорбление. Эрвин тяжело вздыхает, и его вздох оседает в животе Леви горячими камнями. — Я тоже их не завожу. Леви понимает, что тот имеет в виду. Он не заводит отношения со смертными, чьи жизни тикают с фиксированным сроком. Чьи тела хрупки, а отведенное время не постоянно. Признание дается еще тяжелее. Еще один момент в периоде между. — Может, попробуешь со мной? — тихо спрашивает Эрвин, с такой надеждой и открытостью, что внутри у Леви что-то обрывается, и он тянется к его руке под одеялом, подсовывая его пальцы под свои. — Да, конечно. Слова вылетают легко, гладко с пьяного языка, все еще ощущая во рту сладкий, горький и отчаянный привкус. Слова выходят так, словно он ждал, чтобы сказать их. Эрвин поворачивает и сжимает его руку. Он нерешительно добавляет:  — И тебя не беспокоит, что я тот, кто я есть? — А должно? — Ты должен быть сознательным, — говорит он. — Я знаю себя, я понимаю свой голод. Я прошу тебя тоже попытаться это сделать. Ради себя самого. Это…это не всегда будет легко. — А что, вампиры едят своего партнёра после спаривания? — вырывается у него снова. — Это плохая привычка, вампирам лучше даже не начинать, — говорит Эрвин. Леви наблюдает за осторожным трепетом его ресниц, когда тот встречается с ним взглядом. — Я стар и могу держать себя в руках. Но я все еще голоден. Леви не боится этого — намека на опасность, таящуюся во тьме, в уголках его глаз, в глубокой темной бездне его снов, где глаза Эрвина так же черны, как пещера рта, обрамленная злобными клыками. Его беспокоит что-то еще в этой бездне, что-то, сказанное Эрвином в ту ночь лунного затмения, что он не может вспомнить сейчас, одурманенный туманом бурбона, дремой и темной синевой взгляда Эрвина. — Но ты не причинишь мне вреда, — просто говорит Леви. Он не боится того, что может сделать Эрвин. Он боится того, чего он может не сделать. — Я не причиню тебе вреда, — обещает Эрвин, и эта мысль ускользает из головы Леви прежде, чем тот успевает сосредоточиться на ней. Он вздрагивает, когда Эрвин снова целует его, сначала в щеку, а затем нежно переходя на шею. Его пульс зашкаливает, и он знает, что Эрвин чувствует его там. — Я также прошу тебя быть честным со мной в том, чего ты хочешь. Я вампир, а не телепат, — говорит Эрвин. Леви откидывает голову назад, обнажая шею еще больше, не обращая внимание на медленные, неглубокие укусы и царапины зубов на коже. — Я чувствую твой запах в ванной, Леви. А иногда еще и слышу. Его лицо краснеет. Конечно. Он чувствует запах Леви, ублажающего себя в ванной, и вероятно, чувствует запах крови в трещинах его губ, когда он так сильно закусывает их во время подступающего оргазма. Потому что иногда Эрвин двигается так, словно не осознает, насколько привлекателен, и это бесит, раздражает и возбуждает, ведь он не знает, как перейти от нежных поцелуев к сексу, и эта мысль заставляет его пылать изнутри. Потому что между ними мало что изменилось — Леви все еще наблюдает за их отражением в витринах магазинов и все еще чувствует желание, когда Эрвин потягивается, а его рубашка задирается, открывая клочок светлых волос, дорожкой спускающихся от пупка. — Я польщен, если тебе от этого легче. Не легче. Ему хочется, чтобы его целиком поглотило забвение. Но вопрос остается, и защита Леви достаточно ослабла, чтобы задать его.  — Значит, мы это… сделаем? Эрвин кладет ладонь на его щеку, и жар от лица распространяется на шею, грудь, вниз к животу, пока не начинает слабо сжиматься, борясь с опьянением. — Теперь ты не пойдешь на попятную? — поддразнивает Эрвин. Затем добавляет, более серьезно, понизив голос почти до шёпота. — Конечно. Мне бы этого хотелось. Леви считает это щедрым предложением. Заманчивым, потому что знает, что Ханджи слишком крепко спит, чтобы услышать, если он решит принять предложение Эрвина. Если он решит опрокинуть того на кровать и поскорее миновать тревожный момент между обещаниями и возможностями. — Например, сейчас? — дрожащим голосом шутит Леви. — Например, сейчас — и он замечает, как резко приподнимаются уголки полных губ Эрвина, прежде чем его накрывает еще один обжигающий поцелуй. Рука на его ладони сжимается сильнее, внезапно немного отчаянно, медленно вдавливая ее в матрас. Затем он рыгает. Прямо в поцелуй. Эрвин отстраняется, поднимает брови и облизывает губы. Леви горит от стыда. — Прощаю, — смеется Эрвин, когда Леви отталкивает его обратно на половину кровати, пытаясь сохранить остатки достоинства. Тот устраивается рядом с Леви, натягивает одеяло, и их окутывает совсем другое тепло. — Да, наверное в следующий раз. И вообще, — Леви снова придает лицу невозмутимое выражение. — Я только что подрочил в твоей ванной. — Его голова снова кружится, тонет в колышущихся образах Эрвина, лениво проводящего пальцами дорожки вверх и вниз по его руке. На секунду ему кажется, что свет отражается от блестящего выступа, торчащего изо рта Эрвина. Он, наверное, пьянее, чем думал. — Я знаю, — говорит Эрвин, угрожающе оскалившись в полумраке, и Леви видит, что зубы у него совершенно прямые и незаостренные. — Ой, иди на хер, — усмехается Леви и резко переворачивается на живот, снимая тяжесть со спины, все еще болящей от того, что он тащил Ханджи. — В любое время, как будешь в состоянии, — говорит Эрвин, целомудренно целуя его в шею — Леви думает, как хорошо его губы вписываются в этот изгиб его тела, — его дыхание веером обдает кожу, посылая рябь мурашек по всему позвоночнику. Теплая рука, прижатая к спине, встречает их волну. Кончики пальцев Эрвина задевают небольшой участок кожи между поясом спортивных штанов и подолом одолженной футболки. Контакт электрический, ток пульсирует в его затуманенном сознании. — Могу я? Леви кивает и утыкается лицом в подушку, пытаясь подавить воспоминания об их первой встрече. Эрвин массирует спину через футболку, успокаивая больное место, и Леви думает, что, может быть, теперь он готов.  — Твоя спина все еще беспокоит тебя? Я могу попросить коллегу физиотерапевта взглянуть на нее. — Это называется старость, дурак, — бормочет Леви. — Иди спать. Спешить некуда, напоминает он себе. Обещание «всегда» будет ждать утром. А пока они могут поспать. Он подозревает, что Эрвин никогда этого не делает, когда проваливается в сон под случайные теплые и мягкие узоры, начерченные на его спине.

***

Леви просыпается неожиданно. Подбородок Эрвина покоится на его руке, золотистая щетина на сильной челюсти отражается в солнечном свете, и он выглядит абсолютно неподвластным времени. Он выглядит так, словно наслаждается, наблюдая, как Леви спит свернувшись калачиком в его постели. — Доброе утро, — здоровается Эрвин, и от него пахнет так, будто он уже почистил зубы, должно быть, после утреннего кофе с примесью крови. Он убирает непослушные пряди волос со лба Леви. У него все зудит от того, что в теле обезвоженный мозг и быстро просыпающийся член играют в подлое перетягивание каната. Еще слишком рано для всего этого. Слишком рано, чтобы Леви ловил себя на мысли о том, чтобы просыпаться вот так каждый день, чтобы воплощать обещания Эрвина, чтобы просить о вещах, о которых слишком рано даже думать. Он делает глубокий вдох. «Спешить некуда», — думает он, и Эрвин смотрит на него так, словно никакой спешки не будет и быть не должно. — Что, мечтаешь обо мне или что-то в этом роде? — спрашивает он голосом, хрипящим от сна. «Чертов человек», — с неохотой думает Леви. Как кто-то может быть таким красивым в такую рань? — Из-за твоего храпа спать-то почти невозможно, не говоря уже о меч … — Ему в лицо прилетает подушка. — Прости, я пошутил! Эрвин смеется и быстро заключает в объятия, слишком теплые под простынями и румянцем смущения. Но Леви не возражает, что именно так они впервые делят постель. Эрвин на мгновение обнимает его спокойно, интимно и нежно, и Леви думает, что этот период между больше похож на островок мира и спокойствия. — Хватит обжиматься, я есть хочу, — весело требует Ханджи с порога. Ее волосы растрепаны, но, тем не менее, глаза блестят. И сейчас Леви ловит себя на том, что хотел бы, чтобы у него было больше времени.