Ты - все, что мне нужно знать

Бессмертие имеет свойство обесценивать время, делая бесполезным в его изобилии. Время не имеет смысла для таких существ, как Эрвин. Оно проходит без последствий, тихо и незаметно. Месяц как одно мгновение, год как звучание имени. Три года в одном прикосновении, пять — в одном ответном взгляде. Поцелуй — и прошло десять лет. Но когда губы Леви касаются его, он ловит себя на том, что считает секунды. — Ты можешь взять выходной в среду? — спрашивает Леви. — Не в эту, а в следующую. Однажды днем они лениво сидят на диване Леви. Эрвин то засыпает, то просыпается под стук печатающих пальцев, потому что, хоть его тело и не отягощается усталостью, мозг все работает и работает, считая удары сердца по пульсу на лодыжке. Странно конкретная просьба, и Эрвину кажется, что он что-то забыл, что-то важное, потерянное в бесконечной череде дней. — Конечно, — говорит он. — Ты что-то запланировал на этот день? — Просто подумал, что мы могли бы провести его вместе, — пожимает плечами Леви, и разговор обрывается возобновившимся звуком печати. Недели пролетают все так же быстро, и Эрвин просыпается в среду от щелчка входной двери и мягких шагов в спальню. Край кровати прогибается и скрипит. — Доброе утро, — шепчет он, даже не открывая глаз. Он осторожно берет себя в руки, потому что когда он просыпается, его чувства обнажены. Он чувствует запах крови, пульсирующей прямо у его виска, когда Леви проводит пальцами по его волосам. Эрвин голоден до того, чего должен хотеть из-за своей сущности, но вместо этого жаждет чего не должен из-за Леви. Сколько ещё таких пробуждений может быть у нас, Леви? — Привет, — мягко и по-осеннему уютно говорит Леви. Он проводит рукой по волосам Эрвина, лаская раковину уха, лениво оставляет теплый след от ладони на затылке. Эрвин теряет счет секундам, что тратит на посчет ощущения холода кончиков пальцев, на сознательные прикосновения, запоминая их текстуру и импульс. — Эй, — снова говорит он, и на этот раз Эрвин открывает глаза. Леви окутан мягким янтарным светом, а на его щеке солнечный порез. — Вставай и одевайся. Они отправляются на прогулку поздним утром, Леви ничего не говорит, а Эрвин не спрашивает. Он пытается вспомнить, каково это — чувствовать, что время идет, что у него есть цель и направление. Шесть кварталов спустя Эрвин понимает, что у Леви нет конкретной цели. Они ныряют из улицы в улицу, словно преследуя холодные порывы ветра, застрявшие между бетоном и обветренными зданиями. Он идет за Леви попятам, с легкостью уворачиваясь от встречных пешеходов, сливаясь с ними, словно тень. — Идем, — Леви трогает его за локоть, терпеливо ждущий на краю тротуара, покрасневший и замерзший от ветра, и Эрвин отсчитывает три секунды, прежде чем Леви идет вперед него, останавливаясь на красный свет, мигающий на светофоре. Через тринадцать кварталов Леви ведет его вниз по бетонной лестнице на Ривер-Волк. Здесь еще холоднее, они идут рядом с рельсами, а ветер приносит сероватый холод с озера Мичиган вдоль Грин-Ривер, хлестко швыряя его им в лицо. Леви прижимается к нему, сгибая плечи и поднимая воротник шерстяного пальто. Эрвин обнимает его за плечи, ощущая тепло от едва заметного соприкосновения тел. Пройдя пятнадцать кварталов, они делают перерыв на одной из скамеек для пикника, защищенных от порывов ветра мостом Стейт-стрит. Должно быть, сейчас время обеда; люди занимают другие места рядом, а Леви потягивается, разминая спину. Они почти не разговаривают, но день, кажется, не подходит для разговоров, лишь для случайных прикосновений обнаженных рук, когда они ежесекундно ерзают на своих местах, не прижимаясь друг к другу рук, но и не отстраняясь. — Как давно ты в Чикаго? — спрашивает Леви. Они оба рассеянно наблюдают за людьми, идущими по мосту над ними, спешащими по своим делам, пытаясь успеть на дедлайны и автобусы, отсчитывая часы до окончания рабочего дня. — Почти десять лет. Ощущение, будто прошел всего год — как один поцелуй, как шепот его имени. — Как долго ты остаешься на одном месте? — спрашивает Леви. Эрвин говорит ему, что это зависит от того, когда окружающие начинают замечать, что в уголках его глаз все еще нет морщин, что его тело все еще по-молодому гибкое и здоровое, даже если иногда он не может вспомнить, сколько ему лет. — Почему ты спрашиваешь? Леви пожимает плечами, а Эрвин не знает, что это значит, только беспокоится, действительно ли Леви спрашивает о том, о чем спросил, и затем они проходят еще несколько кварталов, следуя неизменному течению реки, прорезающей город. Мимо них проносится человек на роликах, и Леви тянет его как раз вовремя, чтобы избежать столкновения. Хватка жесткая и уверенная в течение двух секунд, через четыре становится мягкой, а на пятой он отпускает. Будет ли у нас достаточно времени, чтобы создать воспоминания, которых хватит на мою вечность, Леви? Через восемнадцать кварталов они возвращаются на главную дорогу и оказываются на Мичиган-авеню. Леви тащит их в чайную «Арго» в башне «Трибюн», явно наслаждаясь теплом внутри. Его щеки порозовели от ветра, и Эрвин целует его в верхнюю часть скулы, отчего тот розовеет ещё больше. Леви настаивает на том, чтобы купить ему напиток, поэтому он получает подслащенный чай со сливками, а Леви — теплый эрл грей. Он заказывает им по пирожному, и они садятся на черные мраморные скамейки в Пионер Корт плаза прямо перед входом. Он выливает пузырек с кровью в свой чай, и Леви с притворной обидой говорит ему, что тот идиот, раз испортил этим свой чай. Они наблюдают, как солнце движется между небоскребами, как тени гоняются за светом по оживленной улице, в то время как постоянный поток людей, автомобилей и автобусов пытается их обогнать. — Сколько тебе лет? Эрвин поворачивается к Леви, который, закрыв глаза, купается в лучах послеполуденного солнца. — Очень много, — говорит он. — Леви, куда мы идем? — Никуда, — отвечает он. — Думаю, мы просто здесь. Просто тратим время. Друг с другом. Леви бросает на него короткий оценивающий взгляд и, когда тот ничего не отвечает, смотрит на улицу, мимо моста, людей и машин, пересекающих его, на открытое пространство между небоскребами и кремовым небом. Снова этот момент, как весна в середине осени: глаза Леви расширяются, словно просвет в дождевых облаках, губы слегка приоткрываются, а лицо светится розовым и светло-серым. Должно быть, Леви видит на горизонте что-то такое, чего не может видеть Эрвин, потому что ясное небо в середине октября никогда не завораживало его так, как сейчас Леви. И словно само время забыло об Эрвине в своем бесконечном марше, больше не ожидая того в далеком будущем, просто оставив в этот двадцативосьмиминутный момент рядом с Леви. С Леви, который выглядит так, словно принадлежит этому моменту и будущему, бесцельным, как сейчас, но тем не менее вечным. Но время не забывает, особенно таких существ, как Эрвин. Оно бежит в жестокой насмешке — одна секунда, две секунды, три секунды, —и Эрвину больно, ему хочется что-то сделать, что угодно, потому что он очень стар, а Леви никогда таким не станет. Только достаточно взрослым, до того как…. Леви потирает пальцы, стряхивая крошки, и, не задумываясь, Эрвин берет его руку и целует между острыми костяшками пальцев. За этот жест Леви платит лишь приподнятой бровью, и Эрвин запечатлевает в памяти вкус его кожи — драгоценный момент длиною в пять секунд. Допив чай, они направляются на юг, к Миллениум-парку, где уже собираются толпы людей. Через двадцать четыре квартала Леви протягивает ему руку. Она маленькая и холодная в его, и он поворачивает ее, не разрывая электрического контакта, прежде чем зажать пальцы Леви между своими. Через двадцать четыре с половиной квартала, он притягивает Леви за руку ближе и наклоняется, чтобы поцеловать. На вкус он как эрл грей с лимоном, и поцелуй длится целый год, целое десятилетие, и Эрвин задается вопросом, сколько еще у Леви осталось. — Я не знаю, почему ты просто не скажешь мне, старик, — говорит Леви, отстраняясь, но сохраняя маленькое пространство между ними, все еще соприкасаясь носами в дымке пара от дыхания на холоде. — Но все равно с днем рождения. Леви усмехается, глядя, как глаза другого расширяются в смущение, что тот забыл, что сегодня ему исполняется несколько коротких лет из трех столетий. Он забывает считать секунды, когда Леви приподнимается на цыпочки и снова целует его. Что-то щелкает в их мыслях, между сомкнутыми губами. Что-то невысказанное. Неназванное. Обещание Леви отдать всего себя. Просто возьми это. Это не продлится долго. Тогда пусть оно того стоит. Пусть оно того стоит. Пусть оно того стоит. Пусть оно того стоит. Эрвин ошибся. Пусть оно того стоит, пусть будет иметь значение. Секунды не имеют значения, потому что Леви — сила, которую нельзя измерить ходом секундной стрелки, фазами луны или сменой времен года. Эрвин не может измерить, как прикосновение Леви, почти незаметное пожатие его руки, кажется, расставляет его сущности по своим местам — человека и монстра, бессмертного и неуверенного, — и он находит утешение в том, что Леви остается среди всего этого. — Вот, — он отстраняется и протягивает Эрвину два конверта из кармана пальто. — Билеты на симфонический оркестр от Доуков. Подарочная карта от Ханджи. Она мне сказала. Леви снова берет руку Эрвина с легкостью, которая, кажется, делает время незначительным, бесполезным. Поэтому Эрвин перестает считать, и внезапно город вокруг него, ранее серый и стеклянный, оживает в серых, кремовых, зеленых и красных отражениях. Он перешел от подсчета времени, которое не имеет для него никакого значения, к подсчету времени Леви, к тому, чтобы сделать его стоищим. Эрвин делает пометку поблагодарить Леви позже. Это прекрасный подарок. — А что ты мне подаришь? — подразнивает он. Он чувствует себя намного легче, моложе. Лучше. Леви мягко пожимает плечами. — Я купил тебе чай, — Леви закатывает глаза, и маленькие складки в их уголках появляются, когда тот улыбается. Эрвин целует их. — Давай вернемся, — шепчет он. Через сорок восемь кварталов, у двери Эрвина, Леви тянет того вниз, и их губы соприкасаются с новым голодом, новыми обещаниями, новым отчаянием. — Эрвин, — выдыхает Леви, его голова мягко опрокидывается о дерево, губы вампира голодны и влажны, целуя его учащенный пульс. — Эрвин, прикоснись ко мне. И Эрвин подчиняется, измеряя время благоговейными поцелуями и медленными поглаживаниями, блуждая и запоминая руками линии тела Леви, словно улицы этого холодного города. Впервые за очень долгое время Эрвин хочет создать и оставить воспоминания в Чикаго. И каким-то образом он знает, что многие из них будут включать Леви. Возможно, все они будут о нем, запечатленные в памяти не секундами или десятилетиями, а встречей голубых и серых глаз, тоской плоти и сердца, шепотом, затерянным в осенних ветрах. Кусочки его самого держаться вместе благодаря отчаянной хватке Леви. Годы в прикосновениях, поцелуи в десятилетиях, имя Эрвина, сломанное на губах Леви, эхом отдающееся в вечности.