Ты - все, что мне нужно знать

— Каково это, быть 36-летним? — спрашивает Эрвин. — Неплохо, — говорит Леви. — Каково это — быть 3600-летним? Эрвин усмехается и легонько щипает Леви за ухо. — Даже близко нет. Они сидят на полу квартиры Эрвина после вскрытия подарков, и Леви уже расправляет смятые куски оберточной бумаги. Вечером выпала первая зимняя метель, и они провели ночь, завернувшись друг в друга, один — чтобы согреться, другой — чтобы ощутить желанный комфорт. Позднее утро встречает их Рождеством и праздничным тортом, который Эрвин спрятал за пакетами с кровью в своем холодильнике. Одеяло из искусственного меха, что подарил ему Эрвин, соскальзывает с плеча, когда он тянется за брошенной лентой и обнажает темный засос, который Эрвин очень осторожно оставил на нем. Он довольно бесстыдно тычется в него носом, запоминая щекочущий запах лопнувших капилляров прямо под кожей. Леви пахнет лимоном, облачённым во что-то землистое, с намеком на теплую ваниль и оттенком пикантности. Последняя струйка похоти прошлой ночи растворяются в его крови. У Эрвина пересыхает в горле, когда он прослеживает носом дорожку мурашек на его коже, пока не упирается в подрез. Леви протягивает руку назад, чтобы слегка погладить того по голове. Тупые ногти, впивающиеся в кожу, отвлекают его от покалывания в деснах. — Я чувствую себя старым, — говорит Леви после некоторого раздумья. — Но, приятно старым мне кажется. Эрвин вспоминает, что когда-то он тоже был приятно старым. Он достиг тридцати двух лет―по тем временам преклонного возраста―обладая солидной мудростью и всеми надлежащими достижениями человека его положения. За исключением того, что остановился там, где сейчас начинает Леви: гусиные лапки, которые видны, когда тот морщит нос под очками для чтения, и непрекращающиеся боли в спине. Леви стареет, и осознание этого неприятно скручивает внутренности. — Я же говорил тебе, что это дерьмо портит напиток, — Леви оборачивается, с едва заметным беспокойством приподняв бровь, изучая его и чашку с горячим какао с кровью в руке. Эрвин хочет, чтобы выражение его лица смягчилось. — Я еще молод. Перестань выглядеть так, словно у тебя запор. Леви становится мягче, как смягчают людей годы, он уже не тот угрюмый ребенок, которого он впервые встретил, и не тот недоверчивый тридцатипятилетний мужчина, которого он увидел вновь. Пригласив Эрвина в свою жизнь, он каким-то образом сделался более восприимчивым к миру, за которым раньше лишь осторожно наблюдал издалека. Приглашение, взаимное, впускающее новые вещи в его жизнь и позволяющее ему уйти с обочины жизни. Только на прошлой неделе Леви размышлял вслух, не отправиться ли им в путешествие, когда потеплеет. Даже предположил, что, может быть, можно взять с собой Ханджи. Ей не помешает перерыв после того, как работа на Эрвина выведет ее на новый уровень сумашествия. Это было неожиданно. Он думает, что даже Леви удивился сам себе. Сегодня ему исполняется тридцать шесть, и этот факт возвращает Эрвина в действительность. Есть повод снова отмерять время, отмечать дни в календаре, строить планы. Внезапно у Эрвина снова появляются такие фразы как: в эти выходные, следующим летом, в твой день рождения. Надеюсь, через несколько лет. Есть чего ждать с нетерпением. — Хм, ты прав. Дай мне попробовать твой. Леви протягивает ему свою чашку горячего шоколада, сверху все еще покрытую зефиром. Он собирается взять ее, но вместо этого наклоняется и слизывает вкус с губ Леви. Тот раскрывается, как будто поцелуй Эрвина пробуждает в нем бурю: настойчивую, опустошительную и голодную привязанность, рожденную страстью, на которую, кажется, способны только смертные. Чашка оказывается рядом с тарелкой с тортом, и Леви раскрывает объятия, заворачивая их обоих в одеяло. Пьянящий вкус влажного, открытого рта, все еще окрашенного густым молочным шоколадом, поглощает Эрвина и наполняет его, как прекрасное воспоминание. — Ты слишком сладкий для моего старого сердца, — шепчет Эрвин, искренне ошеломленный мыслью о Леви, возможно, еще более мягким через десять лет, с серебром в волосах, складками вокруг рта, когда он будет улыбаться как сейчас, и о всех возможностях наблюдать это снова и снова. — Слишком слащаво для моего, — фыркает Леви. Он надеется, что возраст не смягчит этот странный порыв нежности. Эрвин представляет себе их маленькие кусочки будущего, и обещание хорошей старости для Леви заставляет его чувствовать себя немного больше человеком и меньше аномалией во времени.

***

Но будущее иногда бывает в равной степени радужным и темным. Эрвин почти забывает об этом. Остаток зимы он проводит в подвале здания биологического факультета Университета Сина. Папки и банки с энергетиками заполняют редкие свободные углы крошечного кабинета Ханджи, и все они увлечены наблюдениями за новым прорывом в работе. Он был взволнован и испытал облегчение, когда Ханджи позвонила ему в два часа ночи, лопоча безумным и бессвязным голосом, так что Эрвину пришлось отправиться в лабораторию, оставив Леви записку с обещанием свежезаваренного чая и рогаликов поутру. Ханджи, держащаяся на глюкозе и адреналине, практически подпрыгивала рядом, пока Эрвин рассматривал ее работу под микроскопом. Вот оно: зачатки живого вируса на культурах стволовых клеток. Эрвин не утруждает себя расспросами о том, где и как она их раздобыла, слишком обрадованный грандиозным прогрессом. Смерть на предметном стекле микроскопа. — Раньше мы не могли воспроизвести его, потому что использовали животных и людей, — объясняет Ханджи. — С уже закодированным ДНК. Этот вирус избирателен, как будто некоторые люди могут быть невосприимчивы к нему. Ты это знал? Кто-нибудь обернулся? Он подумал и сказал, что нет. Он был свидетелем многих смертей в разгар обращения, детей и товарищей во время войны и чумы, обращенных близкими в порыве отчаяния. Лишь немногие просыпались снова с черными как смоль глазами и новоиспеченными кровоточащими клыками. Иммунитет мог бы объяснить это, но при необходимости им придется разобраться в этом подробнее. ― А вирус, он … — Это все еще штамм, который производишь ты, — Ханджи протягивает ему папку, которую Эрвин изучит позже. — Но с этим, я, наверное, теперь могу работать, дабы сделать его более идентичным тому, что тебя обратил, но, босс, кажется это оно. Она сияет, несмотря на усталость, глаза блестят над лиловыми кругами, и Эрвин правда гордится ею. Он снова смотрит в микроскоп на красное пятно, которое вполне может стать его будущим. — Это превосходно, — говорит Эрвин, сжимая плечо Ханджи и видя в ее мягком сиянии триумфа частичку Моблита Бернера. Дар милосердия. — Ханджи, ты гениальна. Спасибо. Большое тебе спасибо. Ханджи краснеет. Когда он возвращается, Леви уже ушел на работу. Он съедает холодный омлет, оставленный для него на кухонном столе, и звонит Леви. — У меня есть новости, — говорит он ему, все еще трепеща от перспективы наконец-то обрести покой, как и положено людям. — Может быть, поужинаем сегодня вечером? Леви говорит, перекрикивая визг поезда на заднем плане, что у него сегодня запланирована встреча с Ханджи. — Я зайду после, — говорит Леви, прежде чем повесить трубку. Когда он приходит, то выглядит измученным. У него, как обычно, красные глаза, и сердце Эрвина сжимается при мысли, что это не имеет никакого отношения к сухому зимнему холоду. — Она мне сказала, — говорит он. — Это же хорошо, да? Эрвин не знает, что сказать, когда Леви опускает глаза, а уголки его губ приподнимаются в знак вынужденного сочувствия. Сладкое обещание вечного покоя вдруг кажется петлей на шее. Но Леви оттаивает, как весна, медленно и серо. Он никогда не спрашивает об их исследованиях. — Я ни хрена не смыслю в науке и могу только просто слушать разглагольствования Ханджи. Но иногда он задерживается в лаборатории, приносит им ужин и убирается в кабинете, пока они гасят флуоресцентные лампы. И Эрвин, под конец бесконечных дней, разрывается между смертью, что смотрит на него из стеклянных чашек Петри, и желанием Леви, его грубых поцелуев и крепких объятиях; того, как тот постоянно переводит будильник на попозже, когда остается на ночь, желая остаться в постели еще на подольше. Он ловит себя на том, что спрашивает, куда заведет их это новое обещание. — По-моему, он скучает по тебе, — говорит ему однажды Ханджи. — Ты же не нарочно его игнорируешь? Поэтому он звонит Леви и осыпает его словами любви по телефону с таким неуместным рвением, что Леви усмехается на другом конце провода. Его голос светлеет, и Эрвин понимает, что скучает по Леви. Очень сильно. — Ты меня смущаешь. Что, черт возьми, на тебя нашло? Эрвин представляет себе, как тот краснеет, как расслабляется от вина и мягкой непринужденной улыбки, со своим этим мерзким юмором и положа руку на щеку Эрвина. «Пусть оно того стоит», — напоминает он себе. — Давненько мы не гуляли по вечерам. Может сходим куда-нибудь сегодня вечером? Куда-нибудь в хорошее место. Выпьем вина и поужинаем, уже достаточно тепло, чтобы выйти на улицу. Я слышал, они снова открыли Речную аллею. Потому что чувство вины заставляет Эрвина чрезмерно стремиться пригладить перышки, которые он взъерошил сам того не желая. Леви приходилось справляться с его жаждой, терпеть, как тот иногда еле сдерживался, когда Леви изливался в него. Пренебрежение в такой момент просто жестоко. — Конечно, — говорит Леви через некоторое время. Он чувствует свою вину, стремясь сам ее смягчить. — Заедь за мной в семь. И Эрвин забывает. В тот день Ханджи натыкается на еще одно открытие, на шаг или два ближе к тому, чтобы получить то, что им нужно, пока они манипулируют этим вирусом в чашках Петри и пробирках. Сегодня обещание долгожданной смерти заставляет его забыть о собственной жизни. Когда он слышит, как открывается дверь лаборатории, он не поднимает глаз от своих записей. ― Ханджи, я… — Я отправил ее домой, — Леви. Он качает головой. — Невероятно. Он стоит в дверях в красивом пальто и с пальто Эрвина в руке. Его волосы зачесаны назад, но несколько непослушных прядей падают на лицо потому что гель их больше не сдерживает. Он красивый, но уставший. Брови почти не нахмурены, будто боль, запечатленная на лице, насильно скрывается за маской. В выражение есть еще что-то, чего он не может разгадать. Острое и грубое. Разочарование. Эрвин потирает лицо. — Уже почти десять. Я думал, тебя толкнули в метро или что-то в этом роде, — безразлично говорит Леви. Резко. Он протягивает Эрвину пальто. — Леви, мне так жаль, что я … — Достаточно, Эрвин. Они берут такси до квартиры Леви, чтобы Эрвин не проснулся через несколько часов и не начал перебирать папки с картами и заметками, которые теперь заполняют его лофт. Леви заставляет его залезть в ванну после того, как сам смывает гель с волос. В его крошечной ванной нет вытяжного отверстия, поэтому он держит дверь приоткрытой, пока Эрвин отмокает. Тому же достаточно видеть, как сжаты его челюсти, как мелькают сжатые кулаки на столе, пока он разогревает остатки еды в микроволновке. Они молчат, сидя друг напротив друга за низким кофейным столиком, пока Эрвин ест, а Леви пьет чай. Едва он дожевывает последний кусочек, как Леви убирает тарелку и кладет ее в раковину с громким звоном керамики и серебра. Эрвин знает, что сейчас лучше держаться подальше от личного пространства Леви. Он раскладывает диван, создавая спальное место и прислушиваясь к негромкому дребезжанию у раковины. — Леви, — осторожно начинает он. Они наконец укладываются на спальный диван; Леви прижимается спиной к его груди, словно не оставляя места для извинений. Эрвину стыдно, потому что он чувствует, как сильно Леви старается быть терпеливым и снисходительным. — Я прошу прощения. Это было не честно по отношению к тебе, я дал слово и не сдержал его. Мне очень жаль. Это было…неуважительно. — Да, было, — бормочет Леви. Только после того, как он расслабляется в объятиях Эрвина, тот отмечает, каким напряженным он был. Темнота облегчает честность — не нужно смотреть друг другу в глаза, признавая вину, и натыкаясь на острые грани нарушенных обещаний. — Просто… Когда Леви делает глубокий вдох, беря паузу для размышлений, его слегка трясет. Он вздыхает.  — Не понимаю, куда ты так торопишься. Ханджи едва исполнилось 29 лет, она не умрет в ближайшее время, если только ты не будешь заставлять ее работать в таком темпе постоянно. Ты сводишь ее с ума. Эрвин крепче прижимает его к себе, утыкаясь лбом в затылок. Он не понимает внезапного спокойствия и отсутствия разочарования в тоне Леви. — И если ты и дальше будешь так работать, то с таким же успехом можешь отдать деньги, что даешь Ханджи на эту хрень, мне. Так быстрее убьешь себя. Глаза Эрвина распахиваются, осознание поражает его. Леви не понимает его желания, его потребности в этом. Как он обременен веками, запечатленными в нем тяжелыми кольцами на костях. Но Леви понимает, что тот истощает себя, еще до того, как сам осознает. Эрвин недоумевает, как, в его положении и с его бессмертием и властью, которую то дает по умолчанию, кто-то беспокоится о нем. Заботится о его благополучии. Его нельзя ранить или утомить, или даже убить, и все же этот смертный человек…ругает его за то, что тот не заботится о себе лучше. Леви поворачивается в его объятиях, убирает с лица пряди волос, снимает заколку и нежно проводит большим пальцем по щеке. Эрвин прощен, просто так. Эрвин целует его, не в силах вымолвить ни слова. Доброта, которую проявляет к нему Леви, делает его слабым. На следующий день Эрвин просыпается оттого, что Леви нежно целует его живот, ароматное насыщенное дыхание щекочет дорожку волос на выпуклости ниже пупка. — Мм, доброе утро. Он хватается за простыни, а в животе пробуждается водоворот животного чувства. Он ловит взгляд Леви, прежде чем мужчина целует его еще ниже, играя с поясом нижнего белья. Щедрый аромат Леви наполняет его чувства, насыщая личным сортом плотского голода. Возможно, Леви действительно скучал по нему, раз ему так не терпится поглотить его. Эрвин тоже скучал. Это опасно, особенно когда он только просыпается, а человеческое возбуждение и животный голод сливаются воедино. Он держит плечо Леви, безнадежно сопротивляясь его дыханию. — Леви, это опасно, — слабо предупреждает он. Но часть его уже сдалась. — Пожалуйста. Леви резко встает, достает что-то из холодильника и бросает Эрвину пакет с кровью. Глаза того уже черные как смоль, клыки показались наружу, но это Леви выглядит готовым сожрать его. Мышцы Эрвина напрягаются, готовые броситься вперед, а медленная и преднамеренная спираль мыслей падает в ничто, когда он прокалывает пакет, пьет, теряя с трудом удерживаемый контроль. Путы его человечности развязываются почти мгновенно. Но Леви. Леви здесь. Леви с низко опущенными веками, густыми ресницами, яркими глазами, раскрасневшимися щеками и грудью, вспышкой стиснутых зубов. Леви с обещанием хорошей старости. Он ловит себя на этой мысли. Кровь бьет ему в горло, и он безуспешно пытается сжать зубы, так как на пути оказываются клыки. Он смотрит на оседлавшего его Леви, чьи губы блестят от слюны, и от которого пахнет настоящей едой, и Эрвину хочется насытиться, опустошить Леви, осушить его. Тот наклоняется. — Доедай, Эрвин, — он подносит почти пустой пакет к его губам. — С тобой все будет в порядке. Он все еще голоден, возможно, больше, чем когда-либо, когда Леви так близко от него, но тот не пугается вида его окровавленных клыков — он восхищается ими, наклоняется и вытирает их, позволяя Эрвину слизать мазок с кончиков его пальцев. Он облизывает кончики зубов Эрвина, когда они целуются, не вздрагивает, когда клыки касаются его обнаженной шеи, опасно и целенаправленно приближаясь к коже. Смелая демонстрация доверия. — Осторожнее, — рычит Эрвин, больше самому себе. Ему хочется кусать, рвать дразнящий его пульс. Он хочет. Он должен. Он не будет. Он этого не сделает. — Нет, — говорит Леви так близко к стону, что у Эрвина от этого внутри все болит. — Ты не причинишь мне вреда. Эти слова освобождают его от воображаемой вины, от постоянных усилий держать себя в узде, любя Леви, потому что даже сейчас он не может найти в себе силы вонзить зубы в эту плоть, запятнать ту веру в него, которую Леви заботливо лелеет. Когда он говорит ему, что он хорош, так хорош, Эрвин позволяет себе поверить. Он толкается вверх, в маленькую колыбель его бедер с такой силой, что Леви крепче обхватывает его, дабы сохранить равновесие. Леви мстит, целует синяки на шее Эрвина, облизывает ее. Он кусает так сильно, что тот стонет, и не может удержаться от смеха, грубого и хриплого. — Глупый человек. — Глупый вампир, — Леви улыбается, глядя на быстро заживающую отметину, которую оставляет на шее и плече Эрвина. Он, возможно, мало понимает жажду Эрвина и тяжесть долгой жизни, ее опасную и одинокую природу, не в силах полностью осознать это будучи существом другого вида. Но его принятие его натуры настолько целостно, настолько наполненно терпением, что Эрвин не может не принять себя тоже. Только на этот раз так же полно, как сам Леви. Голод — уже не страдание, а просто часть того, кто он есть. Часть, которой Леви дорожит и осыпает нежностью, как и любую другую его часть. Они раздеваются, и Эрвин понимает, что этот момент вызывает в нем что-то кроме желания вонзиться в плоть. Прикосновение Леви напоминает ему обо всем, о чем он, кажется, уже забыл, о чем-то другом, кроме вины, смерти и сухой жажды, что заполняла его разум, щекотала нервы, от которой собиралось желание где-то в позвоночнике. Леви шепчет между вздохами и сдавленными стонами: — Черт. Эрвин. Его поцелуи обжигают, соленые, как капли пота, собравшиеся на ключице, и Эрвин пьет их, опьяненный. Голод, как кислота прожигает дыры внутри него, в сухожилиях, но это чувство бледнеет на фоне бешеного биения сердца Леви у уха, густой и горящей крови, бегущей по венам. Липкая сладкая, насыщенная, медовая похоть. Она обволакивает изгибы бедер Леви, ровно стекая в темпе толчков Эрвина, капилляры ломаются и лопаются в черно-вишневые синяки на его груди. Он восхитителен, всепоглощающ. Эрвин обожает щедрость тела Леви, своего рода ненасытное любовное проклятие, от которого он не может и никогда не захочет избавиться. — Я рядом, я с тобой, — обещает Леви, и Эрвин сдается. Он знает, его старое, старое сердце отдано. Оно в безопасности.