Ты - все, что мне нужно знать

17xx, окрестности Копенгагена — Я кое-кого обратила, брат. Она не смотрит ему в глаза, и он предполагает, что те полны сожаления и вопросов о том, как подготовиться к тому, что за этим последует. У него нет ответов, сколько бы раз он ни делал это и сколько бы раз не пытался исправить. Ее клыки обнажаются, когда та рвет окровавленный воротник солдата, корчившегося на койке между ними. Позади девушки, в другом конце палатки, стоит незнакомка: маленькая девочка, чье лицо наполовину скрыто капюшоном плаща. Незнакомка прижимает руки к груди, склоняясь над другими ранеными в палатке, как будто у них может быть достаточно сил, чтобы вскочить с кроватей и схватить ее. Когда она смотрит на них, ее глаза болезненно черные, окрашенные вампирскими чернилами. Голод. Воздух внутри брезентовой палатки такой густой, насыщенный запахом крови, что он чувствует его вкус, как последний укус, что перечеркнул все обещания вечности, и еще один любовник снова стал смертным. Он не должен вызывать слюновыделение во рту, не тогда, когда воспоминания, связанные с этим, все еще наполняют его мерзким и свежим чувством одиночества, но все же. Незнакомка встречается с ним глазами и, несмотря на свою неуверенность, не съеживается под его взглядом. — Этот почти мертв, — девушка перед ним обнюхивает солдата на койке и морщит нос, отчего веснушки на лице кажутся созвездиями в полумраке. Он бросает на нее предостерегающий взгляд. — Он еще не умер. Девушка сплевывает, насмешливо глядя на солдата, чьи глаза расширились от страха. — Что ты все еще здесь делаешь? — она шагает к другой койке. — Это не твой дом. Среди них. Он продолжает накладывать швы на зияющую рану солдата, не отвечая. Дом. «Для вампиров, как они, его не существует», — хочет сказать он. Солдат может умереть через несколько часов, но он все равно пытается закрыть рану, которая уже слишком заражена, чтобы можно было его спасти. Он надеется спасти то немногое человеческое, что у него осталось, все еще чувствуя себя монстром со вкусом мертвого любовника во рту и крови, все еще переваривающейся в животе. Епитимья его единственный верный спутник. Самое близкое утешение тому, что он мог бы назвать домом. — Так я принесу больше пользы человечеству. Она снова сплевывает. — Этот точно мертв, — тихо говорит вторая, склонившись над забинтованным лицом мужчины. Золотые пряди выбиваются из-под капюшона. — Можно мне? Он кивает и видит, как та обнажает клыки и кусает теплую шею трупа. Она старается пить медленно, плотно обхватив губами рану. Он прикусывает язык, чтобы не высказать сомнения в выборе девушки, решившей взять с собой спутницу, особенно такую маленькую и, казалось бы, слишком нежную. Но девушка смотрит на незнакомку с редкой мягкостью, которой он раньше в ней не замечал, и распознает в ней обожание. Смысл. Они находили свой смысл везде, где можно, когда религии было недостаточно. В Священных Писаниях не сказано, чем руководствоваться вечно блуждающим, поскольку даже израильтяне нашли свою обетованную землю через сорок лет. Для него и этой девушки это длилось уже пятьдесят лет, а в поле зрения так и была только дикая местность. Только оазисы тел, которыми можно напитаться, как этот. Молитвы не согревают замерзшие, изнуренные души, которые не могут успокоиться. Он беспокоится только о том, что это обожание приведет ее туда же, куда когда-то привела и его, и однажды та столкнется с ответственностью обращения человека, как столкнулся он, и которое закончится кровью этой незнакомки в животе и ее телом на руках. — Это их слабость сделала это с нами, или ты забыл? Она говорит это, не глядя на него, ее голос внезапно становится нежным от горечи потерянного будущего и утраченного покоя. Он хочет возразить, но она права. Даже тогда он знал, что вампир, который обратил их, был неправ и эгоистичен. Он бросил их обоих, вернув себе человечность. Он обрел покой, свой дом в гробу, наполненным его прахом и погребенным под землей. Но он отнял его у них самих. Сделал из них бесцельных, блуждающих детей. Она чувствовала себя настолько преданной, разгневанная ловушкой бессмертия, что сбежала, и с тех пор он ее не видел. То же самое предательство горело и в нем, десятилетиями орошаясь кровью друзей и любовников. И все же он понимал. Он начал ощущать тяжесть времени. Его собственная человечность скрывалась в тени, призывая его в землю, в которой он должен был быть похоронен. — Ты всегда играл со своей едой, — наконец усмехается она. — Но теперь ты просто братаешься со скотом. Он качает головой и нежно кладет руку на плечо девушки. — Когда-то мы были людьми, сестра, или ты тоже забыла? Она закатывает глаза. Другая девушка опускает взгляд и кивает ему, прежде чем выйти и оставить их прощаться. — Она заставляет меня чувствовать, что я все еще человек, — тихо говорит девушка с нежностью, что разбивает сердце. Впервые за пятьдесят лет она смотрит на него так. Так, как будто ее глаза снова наполнены светом. Даже надеждой, какой бы хрупкой та ни казалась. Она быстро отводит взгляд, словно смутившись. Надежда для них — роскошь. Обретя, ее нельзя выставлять напоказ так легко. Он кивает, улыбаясь. Прежде чем уйти, держась за руки, она поворачивается к нему. Она так мало понимает его вину, но то надвигающееся, пугающее одиночество, запечатленное на его лице, останется навсегда вырезанном в ее сердце. — Мне жаль твоего последнего приятеля. Я надеюсь, что ты однажды обретешь тоже, что и я. До следующего раза, брат.

***

20xx, Чикаго Эрвин замечает ее в час пик на перекрёстке Дирборн-стрит и Джексон-бульваре: молодая миниатюрная девушка в длинном платье, с бледно-золотистыми волосами и мягкой улыбкой. Она пересекает улицу, не глядя по сторонам, и бросается в его распростертые объятия. — Мы думали, что никогда тебя не найдем. Какой оживленный город, — говорит она тихим голосом. Он берет ее руки и целует, когда та отступает. — Хистория, ты прекрасна, как всегда, — приветствует он. Она приподнимается на цыпочки и целует его в щеку. — Сколько времени прошло? Двадцать? Тридцать лет? С каждым разом ты становишься все красивее. — Не прошло и минуты, как ты уже флиртуешь с ней, ублюдок, — раздается голос у него за спиной. Хриплый и грубый, со знакомыми резкими нотами. Он поворачивается, и там стоит она, скривив губы. На вечно юном семнадцатилетнем лице рассыпаны веснушки. — Имир, рад тебя видеть. Они находят кафе, спрятанное между старыми кирпичными зданиями, и усаживаются в тихом уголке, чтобы поговорить, что они всегда делают, когда пересекаются. О старых друзьях, о новых. Никогда о самом прошлом, только о местах, которые они видели, и о людях, которых они повстречали. Некоторые встречи они планируют по средствам письма, которое каким-то образом находит Эрвина, где бы он ни был. Некоторые, как эта, случаются без предупреждения, но никогда не бывают нежеланными. Эрвин всегда рад видеть Имир с Хисторией, всегда благодарен за надежду, которая становится все ярче и ярче с каждым разом в глазах Имир. — Мы все ближе к исцелению, — говорит он ей. Они оба смотрят на Хисторию, болтающую с менеджером кафе о выпечке, словно давая им момент уединение. — На этот раз многообещающе. Для нас обоих и для тех, кто этого захочет. — Я знаю. Слухи распространяются быстро, — говорит Имир, закидывая руки за голову и откидываясь назад. — Ты же знаешь, меня это мало волнует, разве что избавить тебя от страданий. Конечно. — Ты знаешь, почему я здесь, брат, — говорит она. Эрвин понимает, что она не знает, как его зовут на этот раз, поэтому обращается привычным словом. Она никогда не меняла своих взглядов, никогда не жила среди людей. — Я удивлен, что ты еще не обратил … — фыркает Имир. — … его. От тебя начинает пахнуть скотом. Разочарование на ее лице очевидно, гримаса скрыта за чашкой кофе. Эрвин никогда не был уверен, презрение это или забота. — Я не собираюсь хоронить еще одно, сестра, — говорит он. Имир только пожимает плечами, как всегда. Они никогда не смогут понять друг друга, даже будучи так давно знакомыми. Прошлое Имир не усеяно призраками; она никогда не убивала свою пару, Хистория всегда была ее единственной. Все, что Эрвин знает о парах, — те, кого он сам завернул в саван. Она не чувствует сожаления, как он, не знает вкуса повторного обращения, окропляющего кровью заднюю часть горла. Имир благословлена невинностью, которую могут себе позволить лишь немногие вамриры. Она никогда не забирала назад свой дар. На этом их разговор обычно заканчивается. Но Имир с любопытством продолжает:  — Ты никогда не ждал так долго. Он всегда спешил разделить остаток вечности с кем-то, кто завладел его сердцем, его душой, его голодом. И все же сейчас он чувствует себя гораздо более приземленным, с Леви, его медленно слабеющим зрением и гусиными лапками в уголках глаз, когда тот смеется над проявлениями привязанности Эрвина. Время только тихо тикает на заднем плане. Он не торопится, и Имир ухмыляется, понимая, что, возможно, Эрвин не придает этому особого значения. — Полагаю, у меня достаточно призраков, что преследуют меня, — говорит он. Имир мычит в свою чашку. — С этим будет также, только ты похоронишь его раньше. Это печально даже для тебя, — говорит она. — Мертвые не смогут простить тебя, брат. Но ты можешь. Эрвин больше ничего не говорит. Эта тема обсуждается уже не одно десятилетие. Утомительный разговор. — Что бы ты сделала, если бы Хистория попросила тебя? — попросила ее убить, имеет в виду он. — Она уже, — говорит Имир. — И она все еще здесь, — размышляет Эрвин. Хистория слышит слова издалека, поворачиваясь к ним с улыбкой. — Я не смогла этого сделать, поэтому отпустила, и она ушла на долгие годы. Но мне некуда было идти, поэтому я просто ждала, — улыбается она в ответ, немного повышая голос, чтобы Хистория слышала. Имир смягчается, и это все еще редкое зрелище. — А потом она вернулась домой. Эрвин думает о доме. Когда он понял, что не может обрести покой, то вместо этого стал искать дома, думая, что это даст ему какое-то подобие отдыха. Многие из них были построены из гвоздей, украденных из неиспользуемого гроба любовников, только для того, чтобы потом быть покинутыми с забытыми обещаниями. Возможно, он ошибался на этот счет. Возможно, он нашел дом. Он думает о Леви. — Может быть, она и есть то, о чем ты всегда болтаешь. Великая любовь и прочая чепуха. В любом случае, я рада, — усмехается Имир, прежде чем подняться. Эрвин следует ее примеру. — Ты же сам сказал. Мы… — она колеблется, но Эрвин понимает. Когда-то мы были людьми. — Мы с тобой не можем обрести покой, но мы не звери. Мы не обязаны быть одни. Несмотря на то, что они изменились, они все еще сохраняют те же стремления, с которыми родились. Они ничем не лучше и не хуже тех, кем питаются. Возможно, даже хуже, потому что им приходится терпеть это дольше, чем положено. Они блуждают и хотят отдохнуть, но никогда не смогут. Они устали. Она качает головой, затем поворачивается к Эрвину и ласково похлопывает его по груди. Ее рука находит его бессмертное сердце, бьющееся от родства, рожденного этим проклятием. Может быть, они и не были рождены от одной крови, но были ей созданы. Неизбежно они и взрослеют почти одновременно. Сегодня она достаточно взрослая, чтобы понять. — По крайней мере, найди место, которое можно назвать домом. Мой — там, где она. А где твой, брат?

***

Он появляется в своей квартире с бумажным пакетом сладких круассанов с маслом, которые Хистория настояла купить в качестве приветственного жеста для человека, чьим ароматом он пропитан. — Не жди слишком долго. Он будет молодым только один раз, — советует она. Леви готовит ужин, закатав рукава до локтей и заколов волосы назад, пробуя губами ярко-красный соус на деревянной ложке, в то время как Нат Кинг Коул напевает «Незабываемое». Леви приветствует Эрвина смущенной улыбкой и протягивает тому деревянную ложку. Он пробует. Не помешает немного соли. — Я дома, — говорит он, слизывая соус с губ. Он рад, и что-то в этом есть правильное. Он думает о Хистории и Имир, исчезающих в толпе сегодня вечером, держась за руки. Они не принадлежат друг другу. Они обе по праву принадлежат земле и давно должны были быть похоронены в ней, но судьба почему-то позволяет им еще немного схитрить. Возможно, и существует та самая великая любовь, что выдержит время, если дать ей такую возможность. — Все хорошо? — хмурится Леви. Это чувство очевидно, но не по той причине, по которой Леви думает. — Леви, я дома, — повторяет он еще более уверенно. Он целует складку между его бровями и мысленно повторяет эту фразу. Странно, как он раньше этого не понял. Пакет шуршит между ними, и запах намазанного маслом сладкого хлеба с этого дня будет напоминать ему о возвращении домой. — Хорошо, — говорит Леви, немного смущенный, но все равно довольный. — Ты дома, Эрвин. Когда через несколько месяцев срок аренды Леви закончится, Эрвин попросит его переехать к нему.