Ты - все, что мне нужно знать

Из темной макушки Леви выглядывает серебряная прядь. Одинокая, торчащая из гладких прямых волос. Она отражает свет, и Эрвин очарован, застигнутый врасплох мыслью о том, как это легко. — Ты единственный, кого я имею честь видеть…хм, — Эрвин делает осторожную паузу с нежной улыбкой. — стареющим. Единственный. Не первый. Не последний. Единственный. Прекрасное обещание, думает Леви. — Почему ты думаешь, что я буду так долго терпеть твою задницу? — усмехается Леви в свою чашку. Они остановились в «Аллисе», шикарном кафе с превосходными булочками со взбитыми сливками, прервав послеобеденную прогулку. В последнее время спина Леви беспокоит его все чаще, а правая нога начала неметь с утра. — Я старею, — жалуется Леви. Эрвин, как всегда джентльмен, предлагает руку и послеобеденный чай, чтобы успокоить его не очень уж и старые кости. Эрвин ставит чашку и берет Леви за руку. — А ты не хотел бы, Леви? Тот моргает, чашка повисает в воздухе. Он наблюдает, как легкая улыбка медленно превращается в широко раскрытые глаза от осознания. — Оу. Прозвучало как предложение, — усмехается он, покрасневший от смущения. Но в глазах надежда. — Да, — говорит Леви. Он отводит взгляд, потому что все слишком сладкое на вкус. Чай, булочки, слова. — Я согласен. На мгновение наступает тишина—радостная, умиротворенная тишина, а затем: —Леви, ты только что… — Ага. Эрвин осознает, как же легко любить Леви. После столетий, опирающихся на обещания вечности в ее самом буквальном значении, вот он Леви, что просит не бессмертия, а спокойной жизни и лишних кубиков сахара в своем чае. Любовь, впервые за десятилетия, больше не является бременем. Ему приходится бороться с собой, чтобы не разразиться безумным счастьем, не протянуть руку через стол и не держать Леви в своих объятиях так долго, как позволит время. Для этого ещё будет время, потом. А пока они могут насладиться послеобеденным чаем. — Допивай свой чай, пока тот не остыл, и перестань выглядеть таким самодовольным, — говорит Леви. — Но не отнимай это у меня. Мы должны сделать это официально, а я тут не становлюсь моложе. Вернувшись в их теперь общий дом в Уэст-Лупе, Эрвин наконец обнимает его и думает, что это самое легкое решение, которое он принимал. Леви не нужно спрашивать и больше не нужно страдать от его нетерпения. Эрвин охотно поделится этим даром, потому что на этот раз, он уверен, все будет по-другому. Эрвин открывает рот, готовя клыки, опаляя мятной свежестью. — Подожди, — говорит Леви, усмехаясь, потому что конечно Эрвин из тех, кто чистит зубы, прежде чем укусить за шею. — Подожди. Мы просто сделаем это? То есть ты просто откусишь кусок от моей шеи? Никаких прелюдий и вообще ничего? Эрвин смеется, дрожа, уткнувшись лбом в изгиб шеи Леви. Его глаза — черные как смоль, а упавшие на них волосы бросают на них тень. — Во-первых, я ни от чего не откушу ни куска. Во-вторых, если ты хочешь прелюдии, я с радостью. Он скользит рукой по бедру Леви и целует его плечо. Его зрачки сужается, животное чувство скручивается внизу живота. Леви что-то говорит, но все слова теряются в аромате, бьющем его в голову. Он так близко к вене. Слюни капают на плечо. — Эрвин, — так нежно. Губы Леви прижаты к раковине его уха. — Эй, полегче. Эрвин отступает. — Извини. Леви, мне очень жаль. Я не хотел… Леви падает обратно на подушки и закрывает лицо рукой. Его волосы веером рассыпаются по простыне, черные, как пустое ночное небо с серыми падающими звездами. — Не стоит. Я просто размышляю. — Скажи мне, Леви. Если это не то, чего ты хочешь, если ты предпочитаешь прожить свои дни… — Что? — перебивает Леви. — Что? Нет. Я только что купил эти простыни, и они чертовски дорогие. Я бы предпочел не пачкать их кровью. Вставай. Мы делаем это над ванной. Они смотрят друг на друга, не двигаясь, прежде чем разразиться смехом. Такая глупость, прежде чем они окунутся в то, что сейчас кажется самым легким делом. Леви облегчает всю задачу. Он что-то шепчет Эрвину на ухо, гладит его по щеке, предлагая себя. Он хороший. Все будет хорошо. — Все в порядке, — говорит Леви. Все будет хорошо. Он начинает капать слюнями, как животное в жару, голодное, влюблённое, и Леви нежно притягивает его ближе, а Эрвину не хватает места в голове, дабы загнать предвкушение в клетку. Этот вечно проклятый голод, и он больше не может решить, хочет ли он покрыть Леви поцелуями или укусами. Поэтому он позволяет ему решать за них. Леви вытягивает шею — прекрасная плоскость кожи, которую можно взять. Он может взять. Укусить. Эрвин разворачивает его, стаскивая рубашку Леви за воротник, костяшки пальцев царапают спину, зубы в опасной близости от кожи. От него пахнет сексом, любовью и кровью, и он вздрагивает, когда капля слюны касается его лица. Эрвину не в первый раз хочется, чтобы это не причиняло боли, но он вспоминает, как она наполняло его такой радостью, огромным чувством благодарности за причинение боли—за то, что кто-то приветствует боль и обещает ему то, что он раньше обещал только себе. Дар, за который он счастлив быть вечно благодарным. Леви издает звук, когда Эрвин прокалывает его плоть. Эрвин пытается убедить себя, что будет быстр, прежде чем его зрение темнеет, позволяя вкусу Леви окропить внутреннюю часть его рта, горла, внутренностей, где обитает тьма. Но вкус его крови ударяет в горло, как аккумуляторная кислота, и он выплевывает ее так, что ярко-красные брызги падают на плечо Леви. Капля застревает на кончиках его ресниц, и они смотрят друг на друга, оба подозревая то, что еще слишком рано назвать. — Эрвин? В чем дело? Леви это его будущее — все его версии: вечно такого или же с серебряными прядями в волосах, в очках в проволочной оправе, шутя о том, что он больше не может вставать. Но прямо сейчас Леви молод и открыт, и все, что видит Эрвин, — это прошлое, призраки которого жадно претендуют на то, что всегда принадлежало им по праву. Бессмертный, Эрвин теперь бессилен против него, такого прекрасного Леви и вкуса его крови, отчаянно опутанного паутиной судьбы. Знакомый привкус разложения во рту, болезни, забравшей Моблита у Ханджи, которым была помечена его кровь, он вспоминает, что ничто и никогда не бывает легко.