Ты - все, что мне нужно знать

Если у бессмертия есть способность сделать время незначительным, так как его слишком много, чтобы каждый момент стал запоминающимся, то в обратной пропорции смертность имеет равную способность сделать время значительным. Возможно, слишком значительным, чтобы все вещи и все моменты имели равное большое значение. Когда человек молод и полон сил, и до конца его жизни еще далеко, он с таким же успехом может считать себя бессмертным, что большинство людей и делает. Эрвин и Леви считали себя хозяевами своей судьбы. Их так легко ослепить. — Твою мать, ты отстанешь уже от меня? Я еще могу идти, — холодно говорит Леви, садясь в машину. Эрвин ждет у тротуара, пока тот пристегнется. Его вены полны ядом, вперемешку с каким бы то ни было облегчением. И хотя четырехчасовое сидение в затхлой клинике не принесло чудес, все еще заживающий шрам на пояснице ноет, все было не так плохо, как он ожидал. Хотя теперь это слегка омрачилось из-за нахмуренного лба Эрвина. Леви делает глубокий вдох. Потом еще один. Он не может успокоить себя. Он задается вопросом, не делает ли лечение еще хуже. — Я знаю, но, пожалуйста, успокойся, — умоляет Эрвин, закрывая за Леви дверь. Пристегнувшись на водительском сиденье, он улучает момент и поворачивается к Леви. Лицо мужчины, как всегда, спокойно, и Эрвин чувствует такое же слабое облегчение. Пока не замечает, как Леви вцепился в плед, как его пальцы погружаются в искусственный мех. Рождество теперь кажется таким далеким. Он протягивает руку и накрывает ладони Леви своими, дрожащими от волнения. — Леви? Тот открывает рот, словно хочет что-то сказать, но снова закрывает. Он сглатывает, и вдруг — вот оно: слезы подкатывают к горлу. Если он заговорит, его голос сорвется.

***

Они встречаются с Дариусом Заклаем, одним из лучших онкологов Мемориальной больницы Троста и новым коллегой Эрвина, через пару недель после того, как он сам залатал укусы на шее Леви, и как можно мягче сказал тому, что его кровь была странной на вкус. Леви был спокоен, когда он объяснил, что у крови Моблита был такой же отчетливый вкус. Эрвина затошнило не из-за его гнилостного запаха, будто хорошее вино смешали с испорченным молоком, а потому, что бессмертие сделало его разборчивым. В тот же день он поехал к Заклаю, чтобы договориться о встрече для Леви. Рак поджелудочной железы, говорит им Заклай, уже распространился на позвоночник и легкие. Боль в спине была из-за огромной опухоли, быстро растущей и давящей на позвоночник. Леви смотрит на свои снимки, представляя, как инопланетные формы жизни поселяются в его кишечнике. Эрвин кивает, положив руку на беспрестанно дергающееся колено Леви. Они обсудили текущий план лечения, побочные эффекты, кривые выживаемости Каплана-Мейера, альтернативы. Эрвин ничего не упустил. Леви был почти впечатлен. На каждое из предложений Заклая у Эрвина было еще три, которые он изучил заранее. Но все проходит словно мимо разума Леви. Они говорят о медицине со слишком большим количеством непонятных терминов, о его частях, которые нужно будет вырезать и разрезать, как будто он был тем самым из книги «101 вещь до того, как умрешь», и все, на что он может обратить внимание, это куча бумаг на столе Заклая со всеми его картами, диаграммами и прочими документами о его теле, которое вдруг показалось ему каким-то отстраненным. Они находятся в таком беспорядке, что едва помещаются в переполненной личной папке. Перед глазами все закружилось, и Леви вцепляется в свой стул. Рука Эрвина на его ноге кажется менее успокаивающей и более контролирующей. Его тошнит. — Что все это значит? Заклай и Эрвин останавливаются и поворачиваются к Леви, глядя на него так, словно забыли, что он был здесь все это время. — Я имею в виду, что это значит, что он распространяется? Эрвин разворачивается к нему, лицо его смягчается. Это почти снисхождение. — Это значит, что он дал метастазы и … — Да, я знаю. Ты мне это уже говорил. Я имею в виду, что теперь будет? Каковы мои шансы с химиотерапией? Эрвин больше не держит его за руку, и Леви ловит себя на том, что заламывает руки. — Это означает, что с помощью этого лечения мы можем продлить продолжительность вашей жизни с 6 месяцев примерно до года, если лечение сработает, — говорит Заклай. Леви извиняется, и его рвет в мужском туалете. Неделю спустя он просыпается после операции со спутанными волосами Ханджи между своими пальцами, а Эрвина нигде не видно. — Ханджи, — в горле у него пересохло. — Просыпайся. И Ханджи открывает глаза, непривычно тихо здороваясь с ним. — Эрвин, должно быть, разговаривает с твоими врачами, — говорит она, сжимая руку Леви в своих. Он удивлен, какие они мягкие, но слишком устал, чтобы комментировать. — Ты неважно выглядишь. Хочешь воды? Я позову Эрвина, подожди. Леви ухитряется сжать свою руку так, чтобы остановить Ханджи, уже наполовину приподнявшуюся со своего места рядом с его кроватью. — В чем дело? Ты в порядке? Где болит? — Везде. Принеси воды, а затем возвращайся обратно, — говорит Леви. Ханджи помогает ему сесть и подносит воду. Он пьет, пока не прерывается стоном. Он чувствует, как натягиваются швы в нижней части спины, и внутри поднимается глубокая боль. Теперь все его тело кажется словно чужим, и он не может вспомнить, чувствовал ли он себя когда-нибудь хорошо за всю свою жизнь. — Расскажи мне о лекарствах. Ханджи склоняет голову набок. — Каких лекарствах? Леви с трудом выдавливает слова из сухого горла. — Тех, что на химиотерапии. И про таблетки. Облучение. Расскажи, что ты знаешь. Если бы у него было достаточно сил, он запаниковал бы от взгляда Ханджи. — Леви, ты ведь знаешь, что тебе назначено после этого? Она встает, не желая отпускать руку Леви, прежде чем схватить его карты, висевшие на краю кровати. Она спокойно читает их, перелистывая страницы взад и вперед. — Ладно, после ты получишь Гемзар с Абраксаной. Это химиотерапия. Затем Афинитор, это таблетки. И … — она хмурится. Леви вспоминает, как обсуждал это с Заклаем и Эрвином перед операцией. — Леви, тебе также назначена лучевая терапия. Ты согласился на это? И Эрвин тоже? Он знает про побочные эффекты, или, по крайней мере, слышал достаточно, чтобы иметь представление. Он потеряет волосы, его будет тошнить, может быть, у него будет жидкий стул неделями, он будет уставать. Но, возможно, он поправится. Заклай сказал ему, что со всем этим лечением он может растянуть свои 6 месяцев до одного года. Эрвин, к его удивлению, ничего не сказал и только сжал руку Леви в своей. Он воспринял это как достаточную надежду, доверяя его жизнь науке. Эрвин поддерживает его, и Леви доверяет ему. Он врач. — Да, — говорит он. Ему не нравится вкус песка и сожаления во рту. — Просто. Освежи мою память, Ханджи. Пожалуйста. Та откладывает карты и гладит свой лоб. Она выглядит огорченной. — Тогда ладно. Но это уже крайние меры, и есть другие варианты. — У них нет на них времени, — думает Леви. Он делает ставку на болезненные воспоминания Ханджи, и что та поймет, вспомнит, каково это — бороться за то, чтобы кто-то жил. Он надеется, что она будет бороться за него, а не вместе с ним. Но он ничего не говорит. Он никогда не просит. — Ладно, — вздыхает она. Как будто Леви недостаточно больно, чтобы еще и в груди болело. Ханджи читает двухчасовую лекцию о коктейлях Гемзар-Абраксан, грудных катетерах для химиотерапии, раздражениях на коже от лучевой терапии, а также о том, какой цвет и запах диареи нормален, а какой должен вызывать беспокойство. Он позволяет ей держать себя за руку даже после того, как Эрвин заглядывает, чтобы проведать его, прежде чем уйти на поиски Заклая для очередной консультации. Она делает свои заметки. Наука всегда была спасением, думает он. Что-то внутри у него неприятно оседает, когда она не выглядит убежденной. — Ты не выйдешь отсюда живым, — говорит Ханджи. Его рука дергается в ее. — Все это. Ты будешь еще несчастнее, чем сейчас. Ты в этом уверен? Для себя — не очень. Что касается Эрвина, то он чувствует себя обязанным попытаться.

***

— Леви, ты хорошо себя чувствуешь? Он поджимает губы, по-прежнему глядя прямо перед собой. Горло Эрвина словно забито битым стеклом. — Эй, — говорит Леви. — А если это не сработает? Может, попробуем еще раз все эти вампирские штуки? Эрвин почти говорит «да», потому что, несмотря на все пережитые столетия и смерти, которые он перенес, он не знает, что еще сказать. Только то, что он не знает, как спасти Леви. Он не уверен, как и Ханджи. Он был вампиром слишком долго, чтобы не знать о бесчисленных попытках по излечению таких болезней. И неудач, связанных с ними. Сейчас не самое подходящее время признаваться, что он обратил Моблита, и именно это проклятие ускорило его болезнь и в конечном счете убило. Он сжимает руку Леви, слишком сильно, спрашивая себя, как судьба все еще может пытаться забрать его, несмотря на то, как крепко он держит его. — Это сработает, я уверен. Любовь — это иногда человек, выколовший себе глаза. Сердце Эрвина разрывается. — А если нет? — Все будет хорошо, — врет он. И Леви это знает. Но этого достаточно, чтобы дать им добраться домой.