Ты - все, что мне нужно знать

На этот раз Эрвин не следует за Леви в мужской туалет рядом с кабинетом Заклая. Он терпеливо и беспомощно ждёт снаружи, пока Леви рвет в ближайшую пустую кабинку. Эрвин не заходит, даже когда десять минут спустя Леви все еще там. Ему очень хочется уйти, когда он слышит рыдания. Но он остается снаружи, остекленевшими глазами глядя на последние снимки Леви в своих руках. Он сминает края руками. Рак распространяется. — Что поделаешь, — говорит Леви в машине. Эрвин не сводит глаз с дороги. — Мы можем попробовать другие методы лечения, — отвечает Эрвин ни на что конкретно. Столетия медицинского образования и практики, бессмертие на конце клыков, а Эрвин не может предложить ничего полезного. В ту ночь Леви засыпает первым, а Эрвин бодрствует, не специально. Кажется, ничего не изменилось с того дня, как он его укусил. Леви все еще сопит, лежа на животе, как труп. Эрвин играет с его волосами и когда закрывает глаза, уже час ночи. Он снова открывает их, когда Леви встает, собираясь на работу. Как, должно быть, страшно быть человеком, зависимым от науки и здравомыслия. Неудивительно, что многие цепляются за религию, за какую-то мистическую систему, чтобы спасти себя и свое тело. Полагаться на собственные силы, несмотря на надвигающуюся смерть, почти не зная, когда та может наступить, встречать каждый день так, словно он последний, и надеяться вопреки всякой надежде, что все-таки не последний.

***

Эрвин проводит так же много времени вне их дома, как и раньше, но начинает проводить меньше часов в больнице и больше в лаборатории с Ханджи. Он богат, его деньги унаследованны от всех предыдущих фальшивых имен; он не беспокоится об этом. Он встревожен. Эту болезнь невозможно победить. И Леви будет бороться с ней до самой смерти, умирая слишком долго. Он коротко переговаривается с Ханджи. — Перестань мучить его, — сердито настаивает она. Они поднимают опять ту же тему, что и раньше. — Я прошу тебя оставить все как есть, Эрвин. Хватит пытаться запихнуть ему в глотку всю эту химиотерапию. Это не работает, и ты это знаешь. — Разве не ты умоляла меня спасти доктора Бернера? В какой-то момент она начинает плакать, и вместо того, чтобы извиниться, он говорит ей, что обратил Моблита. — Как ты и просила, — Эрвин даже не поднимает глаз от микроскопа. — И это его убило. Тебе не кажется, что вампиры и до меня пытались вылечить рак? Конечно, пытались. Этот вирус не игрушка… он кооперирует с болезнью и ускоряет ее. Как ты думаешь, почему я не решался обратить Моблита? И все же я попытался, по твоему настоянию, Ханджи. Результат был тот же. Пожалуйста, достань образцы из папки. Ханджи уходит и несколько дней не появляется в лаборатории. Когда она возвращается, они не говорят ни о чем, кроме исследований и запасов крови. Споры прекращаются в лаборатории, но начинаются дома, потому что Леви хоть и болен, но тем не менее остается самим собой. Ханджи звонит ему, и он слушает, сидя в кресле в химиотерапевтической клинике, где ему не терпится сорвать с себя все эти иглы. «Он просто устал от клиники и семи гигантских таблеток, которые ему приходится глотать два раза в день», — думает Эрвин. Из-за всей этой ругани между ними он делает вид, что не слышит дрожи в их голосах. — Да что с тобой не так, черт возьми? Леви сплевывает, принимая таблетки, которые Эрвин протягивает ему на бумажной салфетке. — Значит, ты хочешь, чтобы я обратил тебя? Я уже объяснял, что это не сработает, — Эрвин протягивает ему стакан воды. Леви не обращает на него внимания и проглатывает таблетки всухую. — Я про Ханджи. Господи, ты мог бы проявить немного благодарности, — говорит Леви, его тон становится мрачным. Он больше не взрывается гневом, но ничего не меняется. Эрвин все еще не человек, а Леви — слишком, ужасно человечен. В конце концов, вина это человеческий фактор. Люди стремятся найти кого-то, кто ответствен за ошибку, и Эрвин презирает это. Вина это зараза, она перескакивает от одного носителя к ближайшему, опустошая все и вся на своем пути — Ханджи, его самого, и Леви, и все, что их окружает. Они ложатся спать молча, но Эрвин засыпает только в три часа. Возможно, специально. Ему снится, как город сгорает дотла.

***

— Серьезно, свали от моего лица. Леви пихает его. Сильно. Даже в тумане разочарования Эрвин утешается тем, что, по крайней мере, у Леви все еще осталась физическая сила. Возможно, лечение снова работает. Как может быть иначе? Они каждую неделю проходят химиотерапию, а живот Леви уже обгорел до хрустящей корочки от радиации. Заклай увеличил дозы его лекарств до такой степени, что тело Леви теперь — в основном кости, беспокойство и вода, которой он вскоре просрется. Это только вопрос времени. Леви выхватывает у Эрвина одеяло и плюхается на диван, накрываясь с головой. Ему слишком жарко, и он так сильно упал, что перекатывается на край дивана, и его тошнит на пол. Из его носа капает рвота и слезы. Эрвин падает на колени и целует его в висок. — Все в порядке, я рядом. — Это не продлится долго, просто уходи, — шепчет Леви. Но Эрвин полон такой надежды, что она начинает выглядеть как эгоизм. — Как ты смеешь, — внезапно вскипает он, поднимаясь так быстро, что кружится голова. На мгновение он видит картину в голове, где Леви, задушенный одеялом, брыкается из-под него, бледнея. Умирая. — Как ты смеешь даже думать, что это будет так легко для меня? Я здесь, пытаюсь спасти твою жизнь. Черт побери, Леви. Как ты смеешь так плохо думать обо мне? — Тебя никто не просит, — бормочет Леви. Эрвин перекрикивает телевизор. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким жалким. Леви едва удостаивает его взглядом. Он хочет быть жестоким, потому что может. Они должны признать, что истина преобладает над ними обоими. — У меня рак, Эрвин. Да смирись ты с этим, мать твою. Они сердито смотрят друг на друга, потому что больше им не на кого сердиться. Болезнь становится жестокой, разъедая внутренности Леви и решимость Эрвина. Только после третьего пакета крови Эрвин присоединяется к Леви в постели. Тот спит, и Эрвин наблюдает за ним, ожидая, когда он проснется, чтобы они могли помириться. Он не может вспомнить, когда заснул. Только проснувшись, он обнаруживает, что Леви уже не спит и лежит рядом с ним на спине. — Кажется, я умираю, — говорит Леви. Это своего рода неудача — быть человеком; быть во власти старения и болезней, склонным к сомнениям, и чье естество так легко разрушить. Эрвин проклинает ту часть себя, которую Леви осторожно пробудил — ту часть, что не может спасти его. Ту часть, что не может с этим смириться. — Так и есть, — Эрвин целует его вместо доброго утра. Леви не проходит мимо туалета, наполняя его желчью и слезами, прежде чем решает позвонить на работу и сообщить о болезни.