Ты - все, что мне нужно знать

В эти дни ему трудно обрести покой. Между постоянным гудением аппаратов в химиотерапевтической клинике, нервным тиком в голосе Ханджи по телефону, шарканьем Эрвина по квартире, чтобы помочь ему, Леви так не хватает тишины. Словно крошечный звон в ушах, парящий над всеми другими неудобствами его тела, которое все меньше и меньше чувствуется как его собственное. Поэтому, когда вечером он остается в квартире один, он вдыхает так глубоко, что легкие грозят разорваться и пробить хрупкие ребра. Он слабеет с каждым днем и знает, что довольно скоро станет беспомощен. На мгновение он думает позвонить и попросить Эрвина вернуться домой — минутная слабость, к которой он еще не готов. Он оставляет приготовление пищи своему любимому китайскому ресторану и заказывает еду на дом. Но это, ванну, он может принять. Он несчастен, но может пострадать и на досуге. Своего рода облегчение, что он может застонать в голос от боли, когда пытается открыть кран, и никто не врывается, обеспокоенный, выпуская все тепло. В ванной становится жарче, зеркало запотевает, и Леви мельком видит свое лицо. Он так сильно постарел за такое короткое время, стал бледным и изможденным. Тишина нарушается звуком закрывающейся крышки унитаза, на которую он садится. Головокружение его частый спутник в эти дни. Каждая задача требует больших усилий, как будто Леви весь день носит на себе мертвый груз. Его собственный вес, чуждый ему. Удивительно, что он так долго продержался на работе, не заблевав весь свой стол. Нил, к его удивлению, проявил великодушие, когда он вручил ему заявление об уходе. Они услышали новости от Эрвина, и Мари отослала его домой с корзинкой, полной бомбочек для ванн, теперь расставленных на полке. Леви изучает их, поднося одну за другой к носу, гадая, как долго каждая из них будет успокаивать его. Порция лаванды, розы, меда наполняет его тело, но боль все еще витает в воздухе, как звук бегущей воды. Он уже даже не может сказать, где болит. Болит все, как будто он шел целыми днями без остановки. Он задумчиво напевает, а потом усмехается. — Йоло. Три бомбочки плюхаются в горячую воду, и Леви смотрит, как та становится голубой, розовой и блестящей. Залезть в ванну — неприятный процесс. Леви медленно раздевается, проводит рукой по выступающим костям на плечах, ребрам, стараясь не задумываться о том, какого цвета сейчас его внутренности. Кожа на животе сминается на манер кожистого каштана, оставаясь нежной. Внизу его спины виднеется заживший шрам. Кости бёдер выпирают вперед. Колени дрожат, когда он выходит из пижамных штанов. Ногти на ногах потеряли блеск, шелушатся по краям, кутикула пересохла. Его тело рассыпается, как заброшенная картина. Но ярко окрашенная вода обещает немного жизни. Поэтому, крепко ухватившись за край ванны, он опускается в нее. В эти дни Леви больше читает. Все остальное слишком утомляет. Они не предупредили его, что в дерьмо превратиться не только его тело. Но и его разум тоже. Вспоминать становится все труднее, а может быть, он просто меньше заботится о том, чтобы что-либо помнить. Но сильнее всего болезнь ломает дух, и не только страждущих, но и всех остальных. Первоначальное тепло, охватившее все его тело, напоминает ему о чем-то, что он недавно читал. Какой-то японский термин, пришедшийся ему по душе. Он провел день, изучая его в интернете, находя рассказы и стихи на одну и ту же тему, узнавая в каждом маленькие частички себя. Какие-то фрагменты того времени в недавнем прошлом, когда он чувствовал себя комфортно в собственном скелете. Он ловит в голове последнее слово фразы, пока хватает сил, но славный момент тихо улетучивается, вновь наполняя разум усталостью и забвением. «Мелочи, — напоминает он себе, — так важны в эти дни». Даже мимолетного мгновения достаточно, чтобы напомнить ему, кем он был до Эрвина. Когда он начал так отчаянно цепляться за это? Из-за болезни он потерял часть тканей и свое спокойствие. Она с яростным упорством хлещет его кнутом. Почему? Прежде он был совершенно беззаботен, доволен всеми своими несчастьями и благодарен за свое жалкое состояние. Леви ныряет в воду, пузыри лопаются перед его лицом в волне удивленного смеха. Любовь. Она сделало его таким. Заставила отчаянно нуждаться в большем времени, жаждать жить дольше, если не вечно, не только ради Эрвина, но и ради себя. Он хочет большего, лучшего. Как странно, что эгоизм становится средством выживания. А для Эрвина, который может пережить все это, эгоизм становится инстинктом самосохранения. Защитой. Внезапно старое покаяние Эрвина снова обретает смысл. Ясность, вспоминает Леви, обретается в такие моменты покоя, как этот. «Мелочи», — снова улыбается он про себя. Он проводит рукой по волосам, и от них отваливается клок. Прелесть уединения в том, что он может посмеяться над своей собственной ситуацией. — Леви? Раздается негромкий стук в дверь, прежде чем появляется Эрвин. Леви опускает руку вместе с волосами под воду. — Добро пожаловать домой, — улыбается он. Глаза Эрвина расширяются. В эти дни это тоже редкость, и Леви приходится сдерживаться, чтобы не поморщиться от собственной жестокости в последнее время. Но он благодарен, что Эрвин улыбается в ответ. Он скучает по этим мгновениям и мучается, зная, что они тоже мимолетны. — С тобой все в порядке? — Эрвин делает шаг внутрь. — Тебе нужна помощь? — Я в порядке, — слишком быстро отвечает Леви. Защищаясь. Он снова уходит в себя, медленно, успокаиваясь. Он повторяет уже мягче. — Я в порядке, правда. Как прошёл твой день? Эрвин садится на унитаз, неловко тянется к Леви и опускает руку на ванну. Еще десять минут назад он бы не заметил этого маленького жеста извинения и нежности. Но теперь Леви без колебаний трется о его руку мокрой щекой. — Без происшествий, — рассеянно говорит Эрвин. Последние месяцы были кислыми, и Леви, упирающийся теплой щекой в его костяшки пальцев, странная сладость. Как будто Эрвин не почувствовал горькой нотки в его крови, и позволяет себе удивляться. Удивление быстро переходит в беспокойство. Его рука нащупывает влажные кончики волос Леви. — С тобой все в порядке? Ты мог бы позвонить мне, я бы … Леви отстраняется назад, проворный даже с той небольшой силой, которая у него осталась. Он смотрит Эрвину в глаза, и у него словно перехватывает дыхание. Это может быть из-за иссохших легких. Может, дело в мягкости лица Эрвина, в его напряжённом взгляде, в его сжатой челюсти. Клок волос, зацепившийся за пальцы Эрвина, привлекает его внимание. Эрвин тоже их заметил. — Эй, — Леви забирает его руку, волосы, беспокойство. — Это всего лишь волосы. Эрвин прерывает зрительный контакт. Стыд. Вина. И каким-то болезненным образом его чувство вины полностью возвращает Леви к его старому «я», к той версии него, которая считает такие обиды ненужными. Он убирает волосы и снова тянется к руке Эрвина. Странно, что их пальцы больше не переплетаются естественным образом. Но острыми костяшками пальцев и липкими ладонями Леви складывает их вместе. — Прости, — Леви не знает, с чего начать. Как человек ориентируется в этой части жизни? Знает ли об этом даже такой человек, как Эрвин? — Мне очень жаль. Я не знаю, как это сделать. Эрвин падает на колени, бедняга. Сердце Леви раскрывается, расцветает. — Я не смогу без тебя, — шепчет Эрвин, уткнувшись лбом в фарфор. Это наполовину ложь. Эрвин будет жить, он обязательно будет жить. Он переживал это много раз и переживет еще. Леви — всего лишь мгновение в его истории. И все же эти слова словно сдвигают землю под ними. — Хорошо, что я все еще здесь, а? — Леви чувствует себя неловко, утешая. Но им это нужно. Ему это нужно. — Посмотри на себя, я еще даже не умер, а ты уже разваливаешься на части. Эрвин не отвечает. Эта боль тоже мимолетна, и Леви надеется на лучшее для Эрвина. Они оба устали бороться. Леви кладет руку на голову Эрвина, пока тот не поднимает ее. Глаза его мягкие, полные тепла и мольбы. Леви целует его, и Эрвин улыбается. Он надеется, что хотя бы эта часть останется вечной. — Мне не нужно, чтобы ты был моим врачом прямо сейчас. Мне не станет лучше. Мне просто нужно, чтобы ты был рядом. Что-то словно меняется внутри Эрвина, и покой нисходит на него, как старый друг.