Ты - все, что мне нужно знать

Леви не пытается знакомиться с другими пациентами в отделении химиотерапии. Он предполагает, что многие из них также не в восторге от того, что находятся здесь, и просто хотят, чтобы их оставили в покое, пока они сидят с иглами под кожей, борясь с тошнотой, усталостью и смертью. Конечно, появляются знакомые лица. Знакомые голоса. Они приходят и уходят, пока просто не перестают появляться. Леви не задумывается, к лучшему это или к худшему, он слишком занят, пытаясь не думать о том, когда и почему он тоже перестанет приходить сюда. Но Изабель Магнолия — совсем другое дело. — Как думаешь, будет слишком мрачно, если я включу тему рака в эссе для Университета Сина? — спрашивает она его однажды через плечо медсестры, втыкающей большую иглу в ее грудной катетер. Леви бросает на нее взгляд поверх книги. Он надеется, что она обращается не к нему. — Или думаешь, это даст мне дополнительные баллы? Знаешь, типа «О, эта девушка-боец, давайте примем ее, она все равно умрет к следующему семестру», — продолжает девушка. Леви собирается вернуться к своей книге, стараясь держаться особняком, но она определённо обращается к нему. — Или это слишком отчаянно? Медсестра улыбается ей и говорит, что это восхитительно. Изабель лучезарно улыбается ей с плотно сжатыми губами в знак благодарности, и Леви почти фыркает от того, насколько фальшиво это выглядит. Когда медсестра возвращается на свое рабочее место, Изабель наклоняется к Леви и шепчет: — Она пытается быть милой, да? Леви даже не поднимает глаз. — Ага. И да, рак это отчаянно. Пиши. Она показывает ему большой палец, достает ноутбук и начинает печатать. Изабель Магнолия — старшеклассница, глава дискуссионного и математического клуба, а также секции по легкой атлетике. Однажды она вваливается в химиотерапевтическое отделение, сверкая своими ярко-рыжими волосами, которые, по ее словам, она заставляет подкрашивать брата каждые несколько недель, потому что трудно поддерживать их яркость. С тех пор здесь больше не бывает тихо. Леви не обращает на нее внимания, пока та не начинает разговаривать сама с собой, печатая в ноутбуке. — Хм, это место полностью посвящено медицинским специальностям, я должна включить химиотерапию, — говорит она однажды. Леви, сидевший рядом с ней, поднимает бровь. Она замечает, что привлекла к себе внимание, и кажется счастлива этому. — Извини, я пишу заявление на поступление в колледж. Леви не знает, что ответить. Пока они сидят, громкие размышления Изабель становятся все более и более возмутительными. — Может быть, мне не стоит подходить к этому с позиции больной девушки? А то звучит как слезливая история, а я не хочу уходить такой грустной. Я должна быть типо — эта болезнь дала мне новую свежую перспективу в жизни!— говорит она. — Такую, как смерть? — выпаливает Леви. Прежде чем он осознает собственные слова и думает извиниться, Изабель начинает смеяться. — О боже, я должна это записать. Это смешно. Ее старший брат Фарлан так не думает. Честно говоря, Леви думает, что мальчик не находит смешным многие вещи. Он выглядит спокойным, но словно вынуждено, сурово. Каждый раз, когда он приходит за ней, он стоит у поста медсестры с прямой осанкой и сдержанным выражением лица. Явный контраст с его яркой сестрой. Однажды Леви спрашивает ее, что с ним, и впервые видит мягкость в ее лице. — Он считает, что я должна сделать перерыв, — говорит она, не глядя ему в глаза. — Знаешь, сосредоточься на своем выздоровлении и все такое прочее. Я думаю, он просто боится, что я начинаю надеяться, что успею поступить в колледж. — А ты? — Неужели это так плохо? Если меня примут, то мне будет чем заняться после того, как я поправлюсь. Если нет, то, может быть, умру, — говорит она. — Я имел в виду, ты боишься? После долгого молчания Изабель отвечает: — Иногда. Хм, я должна написать об этом! Маленькая часть Леви делает пометку спросить у нее, как ей это удается.

***

— Так где же твоя подружка? — Ханджи бросается через подлокотник кресла Леви, чуть не вырывая трубку из его руки. Леви щелкает ее по лбу. Время от времени Ханджи навещает Леви в клинике, пока тот на терапии. Она коротает время, рассказывая ему о своей работе, иногда приносит еду, хотя формально это не положено. Но в основном она здесь только для того, чтобы составить Леви компанию, хотя на вообще-то ему она не нужна. — Разве у тебя нет дел поважнее? — спрашивает Леви, замечая, что та более тихая, чем обычно. — Например, помыть голову. То, как ее глаза смотрят на него, вызывает внутри неловкое чувство, как будто его застали неподготовленным к чему-то, к чему он должен быть готов. Что-то, чего он ожидает, но, тем не менее, боится. — Я буду скучать по тебе, — просто говорит она. — Я просто больше не буду слоняться по твоему грязному кабинету, — он возвращается к своей книге, буквы на страницах прыгают перед глазами, а слова отдаются эхом внутри него. Стул скрипит под весом Ханджи. — Я пожертвую свое тело науке. Я не знаю, ты можешь повозиться с ним или что-то в этом роде. Не порть мои воспоминания. Хватит плакать. Но Ханджи не слушает. Она просто смеется сама с собой, вытирая нос рукавом. Леви хмурится и сует ей в руку пачку салфеток. Они не замечают, что рука Леви лежит на ее, потому что признать что-либо, кроме ее сбитого дыхания и комка в горле Леви, было бы уже слишком. — Знаешь, мне так и не удалось попрощаться с Моблитом. — Я позвоню тебе, когда соберусь умирать. Ханджи кивает, и если бы не игла, воткнутая в руку Леви, и тот факт, что они так никогда не делают, они бы обнялись. Он думает, что, может быть, сейчас бы ему это пригодилось. Позже нужно спросить Изабель, как она пишет о том, что иногда боится. На выходе из палаты, Ханджи сталкивается с Эрвином. Она кивает ему и поворачивается, чтобы уйти. Эрвин борется с желанием отвести взгляд. Прошло достаточно времени, чтобы он осознал, насколько был жесток. — Ханджи, — выдавливает он. — У тебя есть минутка? Она поворачивается и наклоняет голову, легко улыбаясь. Эрвин думает, с чего начать — за что извиниться в первую очередь, в каком упущение признаться, за какое проявление ее доброты поблагодарить в первую очередь. Но она опережает его, положив руку ему на плечо. — Все в порядке, босс, — сегодня ее волосы распущены, смягчая резкость скул, вероятно, пытаясь ее скрыть. У нее красные глаза. — Мне тоже тяжело, и это всего лишь второй раз. В отличие от тебя. Эрвин усмехается. Он все еще не заслуживает такого легкого прощения. — Мне тоже жаль, — ее рука сжимает его, и это не похоже на извинение, но скорее на соболезнование.

***

Вскоре Изабель тоже перестает приходить. Леви надеется, что это к лучшему, пока в клинику не приходит ее брат и не просит разрешения поговорить с ним. — Она умерла на прошлой неделе, — говорит Фарлан. Его голос звучит устало. Слабость в его тоне как колыбельная, но Леви слишком рассеян, чтобы вспомнить, кого же ему напоминает Фарлан. Леви бормочет свои соболезнования, застигнутый врасплох внезапным желанием побыть одному. Возможно, это чувство все ближе и ближе приближает его к тому моменту, когда он тоже перестанет приходить сюда. Страх отступает. Фарлан возвращает его к действительности, протягивая конверт с его именем. — Она наконец-то закончила свое эссе, — говорит он. Леви уже читает содержание письма. — Она сказала, что ты ей помогал. И… И я, хм. Я не… Он замолкает. Плечи Фарлана трясутся печалью старика. Глаза Леви застилает туман. — У тебя есть с собой ручка? — тихо спрашивает он Фарлана. Мальчик вздрагивает и достает из кармана ручку. Сквозь слезы он наблюдает, как Леви царапает что-то в письме, делая пометки. Замешательство умудряется отразиться на его лице, несмотря на то, каким красным и смятым оно стало. Через некоторое время Леви возвращает ему письмо. Поначалу тот не решается взять его, зная, что сестра оставила его этому человеку, о котором говорила довольно нежно в течение нескольких месяцев. Леви вкладывает письмо в его ладонь. — Я думаю, это для тебя. Наконец Фарлан читает то, от чего отговаривал сестру. Первая строка гласит: «Мой брат больше боится моей смерти, чем я сама, поэтому я планирую свое будущее в надежде, что у него вместо страха останется что-то позитивное.» Эта встреча почему-то потрясает его.

***

— Я боюсь, Леви. Он вспоминает, кого напоминает ему Фарлан. Эрвина конечно, и почему-то, когда тот это говорит, все начинает казаться слишком реальным, слишком близким. Существо без смерти — это существо без страха, и все же Эрвин дрожит. — Хорошо, страх делает тебя человеком. И впервые с тех пор, как Леви начал чувствовать ничего кроме болезни, он снова чувствует себя человеком. Не говоря ни слова, он обнимает Эрвина, внезапно сам изголодавшись по утешению. Он жалеет, что не спросил Изабель, как справиться со страхом.