addicted

акума себя начинает ненавидеть. за то, что оставил курседу последнее сообщение, увидел на него ответ, но так и не ответил сам. ни спустя сутки, ни спустя неделю, которая ломала его самыми изощрёнными способами. ожидание, страх потерять всё с одного слова, и он даже не замечал, как с этим уже проебал ту часть, которую называл дружбой. звал курседа ебланом, потому что тот не написал, хотя сам не сделал того же. замкнутый круг, который приводит всегда к одному и тому же. зависимость от чужого внимания, поддержки сводит понемногу с ума, стоило курседу лишь ненадолго исчезнуть, и то не по своей воле. акума уверен, что если бы не проебался, то сейчас всё было бы хорошо. и забыл бы о том, что хотел сказать о своих чувствах. а это сделать сложно. проще, когда ты пьяный в хлам. ему лучше не давать в руки вино или что-то тяжелее по градусам, потому что пить он не умеет и всё никак не может этого запомнить. проёбывал уроки в школе, забил на домашку, за которую схлопотал неуд, вогнал себя в яму, из которой даже никита вряд ли вытащит. пока ты пытаешься спасти того, кто даже на контакт идти не хочет — это ни к чему не приведёт. тут никита надеялся только на то, что тот включит мозг и вместо того, чтобы молчать, поговорит с курседом сам наконец-то. и не так, как он это сделал на самом деле. не написывая бухущим, промазывая по буквам, что хочет приехать и что вдруг соскучился. что сейчас вызовет такси, пытаясь не заблевать салон комфорт класса, и что хочет поговорить. или просто прийти, для начала; курсед так и не понял, читая смазанные слова. сообщения напоминали ему его самого, когда он полусонный отвечает кому-то в чате, и вместо предложения появляется рандомный набор букв. правда курсед не задаёт вопросов типа: зачем напился, куда пропал и что произошло — задаст потом. даже если он сам так же делал, когда ныл в дискорде никите, такой же пьяный и смешной. разбитый о свои же мысли о том, как это всё по-дурацки ненормально. сцапал себе малолетку с кучей проблем в голове, потом страдает, скуривая по пачке сигарет в день, хотя никогда так на них не наседал. столько хочется сказать, взять акуму за шкирятник и закрыться с ним в комнате без еды и воды, пока не заговорит. но видя его на пороге своей квартиры, еле стоящего на ногах, говорить что-то уже будет бессмысленно. поболтать со стенкой будет полезнее, чем с ним. — ты еблан тупой, ты зачем так нажрался? — курсед хочет сыпать матом, но лучше держать язык за зубами, когда акума ни слова не сказал и смотрел в пол, будто реально нашкодил. он-то прекрасно осознаёт, что натворил. игнорил звонки от брата, как сопливый пацан хотел писать и названивать только курседу, словно не видел его полгода и реально соскучился. параллельно с теми самыми бывшими, которые по-пьяни начинают доёбываться до своей пары и признаваться в любви. акума делает абсолютно так же, потеряв лишь дружбу. — я… для смелости, — акума не сопротивляется, когда с него стаскивают куртку. на улице слишком холодно для ебучего апреля, и он правда замёрзший, но ни капли не отрезвевший. сморенный алкоголем, уставший, потому что не спал больше суток, с сальной башкой и красными глазами. курсед себя ненавидит. — ну и дурак же, блять. для какой смелости? никита знает, где ты? вздыхает, потому что акума качает головой. упирается в стену рукой, чтобы разуться и не заляпать пол в коридоре грязью с подошв кроссовок. но всё равно наследил. — я позвоню ему. — не надо. — да что не надо? он переживает, я уверен. чё ты вообще вытворяешь? пропал на неделю, напился, игноришь его, а потом заявляешься ко мне, — сложно не злиться. просто курсед такой, много чего есть сказать. и когда на тебя, не вдупляя, смотрит пара стеклянных глаз, хочется сказать ещё больше. или сделать. неизвестно, что нужно делать сейчас: дать мелкому подзатыльник и написать его брату или обнять уже наконец-то, пока он не пропахал лицом паркет в квартире. — мне уйти? — звучит как-то совсем отрешённо. дай ему волю, реально ведь уйдёт. в мерзлячий холод, продолжив загоняться сильнее обычного, ещё и домой принципиально не вернётся. и курсед осекается, касаясь его плеча неуверенно. акума не дёргается, не пытается увернуться как-то, и он уже не знает, почему. то ли потому что надрался, то ли потому что не хочет. скучал же, курсед знает, потому что он тоже. — не надо. скажу ему, что ты просто остался у меня на ночь, — а то, что акума остаётся здесь сегодня, никто оспаривать и не будет. его бы уговорить спать лечь, лишь бы не видеть это заёбанное лицо с синяками под глазами. курседу больно осознавать, что причиной этому был он сам. он уёбище, но он не знал, что всё зайдёт так далеко. — поговорим? — акуму потряхивает слегка, под широкой ладонью это слишком хорошо ощущается. курсед нарочно приваливает его к себе, чувствуя, как его подхватывают под руку. сложно идти самому, не ловя телом косяки, перед глазами и так всё шатается, только акума этот аттракцион себе не выбирал. как сильно в такой близости ощущается их разница в росте, курсед вдруг чувствует тепло, разливающееся в груди. просто потому что акума сам к нему льнёт, сжимает его руку, отпуская лишь тогда, когда он доводит его до дивана. а молчание длится долго, оно слишком неловкое, но курсед не знает, чем заполнить эту тишину, если от него слова будут бесполезными. акума их не вспомнит даже завтра, наверное, он просто ищет для себя хоть какое-то плечо, в которое ткнётся и выскажет всё, чтобы наконец-то стало легче. для этой роли никита не катит, с ним слишком стыдно такое обсуждать. слишком высока вероятность, что ты окажешься кончем, который не ищет лёгких путей для жизни и усложняет её себе сам. акума знает, что он сказал бы, если бы вместо курседа он сейчас сидел с ним. вдупляет в пол, не заметив даже, как курсед метнулся за бутылкой минералки. акума кивнул вместо «спасибо», но так и не выпил больше двух глотков. — прости меня, — акума поднимает на него свой взгляд и вблизи даже смазанно видит, что не такие уж и тёмные у курседа глаза. карие, почти сливаются со зрачком, но сейчас видно, что радужка заметно оттенком отличается. и ресницы красивые, тёмные, акума подвисает ненадолго, пленённый лишь одним вниманием и молчанием. его слушают, и что главное — слышат. — за что? дурак совсем? курсед понимает, за что. за то, что повёл себя как еблан сейчас и за то, что пропал. за то, что заставил переживать, потому что курсед тоже не железный и тоже загоняется вечно, получив резкий холод именно тогда, когда его совсем не ждёшь. когда хотелось наоборот проводить с акумой всё существующее время, а не молча встречаться с ним взглядами, когда курсед появлялся у никиты дома. словами не перебрасывались; никита заебался спрашивать, что произошло. акума отвечать не хотел, а курсед просто не знал, что говорить. потому что до сих пор не знает, что произошло. — ты же знаешь, за что. ну вот нахуя ты это делаешь? — акума хмурится, трёт лицо, надеясь вернуть себе фокусировку хоть на чём-то. только не на лице и не на мысли о том, что курсед красивый. когда такой взволнованный и расстроенный, когда не закрывает лицо своими глупыми шторами. акума чувствует себя уёбком, заставляя его волноваться. его и никиту, маму. он уверен, что они его обыскались, пока он шлялся где-то с одноклассником, заливая тильт алкоголем. — я что-то сделал не так? просто скажи мне, я не знаю. я отстану? — курсед никогда не мыслит позитивно. он заранее готов к худшему и к тому, чтобы дать заднюю. чтобы оставить акуму, которым начал сильно дорожить. всегда думал, что если любишь, то нужно отпустить. но акума качает головой, и вопросов в голове возникает ещё больше. нелогично получается, и пазл в голове складываться не хочет. — я просто… блять. наверное, нужно было сказать это сейчас. то, что акума так боялся произносить даже в мыслях, выстраивая все возможные варианты событий. и те, в которых курсед отвечал взаимностью, и те, где он слал его, нисколько не заботясь о чувствах. где чмырил потом долго и разбивал его глупые надежды на нормальные отношения. отношения, а не дружбу. — не заставляй себя, если не можешь сказать. ты же понимаешь, что разговоры по-пьяни ни к чему хорошему не приводят?.. курсед сам опасается услышать: прости, я понял, что это всё зашло слишком далеко и мне этого не нужно. мне не нужен ты. акума хмыкает, тоскливо отводя взгляд. сидит, устало ссутулившись и поджав под себя ногу, как девчонка, смущённый чем-то. — а как, блять, мне ещё это до тебя донести? — что? — ты тупой, блять. курсед нервно усмехается, заново начиная игру в гляделки. кто первым взгляд отведёт, тот проиграл. обычно проёбывает акума, но в этот раз он смотрит на него серьёзно, как бы не плыл от количества алкоголя. видимо, не сильно ещё накрыло, потому что ещё бы чуть-чуть, и вырубило бы его прямо здесь. курсед отмалчивается отчасти, потому что думает, что реально глупый и не догоняет самых простых вещей. а акума ломается от своих же мыслей, не зная, что делать. в голове-то проще: схватить за щёки и поцеловать, сказав сразу всё одним действием. как в манге, киношке или песнях, где ноют о любви. там всё так просто, когда просто смотришь или слушаешь, всё заканчивается хорошо в большинстве случаев. а когда сидишь напротив, смотришь в глаза, сказать и слова не получается. — можно я кое-что сделаю? может быть, я об этом пожалею, а ты меня начнёшь ненавидеть, но если не сделаю сейчас, то хуй у меня получится это сделать потом когда-нибудь. — чел, уверен, что оно тебе надо, если думаешь, что пожалеешь? — голос у курседа становится тише, в нём больше неуверенности, которую акума так старательно игнорирует. не уверен он. — так можно? прямо как тест на доверие, закрой глаза и падай. курсед качает головой, ломаясь, чтобы сказать «да». даже если он согласен и скажет акуме делать то, что он хочет. пусть разъебёт ему лицо об асфальт на улице или скажет, что он ему нахуй не нужен, если ему будет от этого легче. — можно одно условие? акума хочет сказать: нет, нельзя, иди нахуй. но молчит. терпения не хватает на этого придурка. — ляжешь потом спать? мне на тебя смотреть больно, сколько ты не спал? — не знаю, не помню. просто закрой глаза, окей? курсед замечает, что тот нервничает. что по привычке пальцы заламывает, дыхание тихое и прерывистое — он чувствует и слышит. начинает догадываться, к чему всё ведёт, и пугает лишь то, что ему это не нравится. стоит лишь закрыть глаза, как на обветренных губах появляется ощущение чужих покусанных и тёплых. акума жмурится, почти впечатываясь в него, и целуется смешно, будто делал это пару раз за жизнь. а, может быть, так и есть, курсед просто не спрашивал, была ли у него девушка. он так ярко ощущает сейчас его руку на вороте своей домашней растянутой футболке. видимо, пытался притянуть к себе. потому что курсед, даже если сутулится, высокий для него слишком. у курседа всё в голове с ума сходит, нескончаемый поток мыслей не даёт просто расслабиться и отдаться ему. отдаться моменту с глупым поцелуем, который такой неловкий ещё, ведь он знает, скольких сил акуме стоило сделать это. наверное, покраснел сейчас до кончиков ушей, но курсед этого не увидит. он дарит ему лишь короткий ответ, стараясь не нарушить той наивной осторожности, с которой акума к нему льнул. но всё равно отстраняется первый, скользя рукой по чужой спине. давит слегка, и акума так легко поддаётся, падая ему в руки, в его объятия. в едва ощутимый запах его тела, который у всех свой и ощущается по-разному. и конкретно его акуме нравится неимоверно. — какой же кринж, — отдаётся хрипло где-то у шеи, тихо и заёбанно. наверное, сам не в восторге от себя же, но сейчас уже становится слишком похуй. акума просто уткнулся в него, пьяный и сонный. но курсед так сильно ощущает, как бешено у него под рёбрами заходится сердце, что становится неловко. из-за него акуме так страшно. он едва слышно усмехается, ведёт рукой по спине выше к шее, к волосам, в которые так хочется зарыться пальцами постоянно. и он не сопротивляется этому желанию больше. — условие помнишь? «угу» глухо отдаётся ему куда-то по телу. курсед дал ему сделать то, что он хотел, но ничего этим так и не решил. ничего не понял, кроме того, что, похоже, не он один в своих мыслях запутался и осознал вдруг, что влюбился. хотя акума, в отличие от него, никогда не произнесёт это слово. слишком оно громкое, слишком много чувств в него вложено. это больше, чем просто увлечься человеком, понравиться ему. это желание проводить с ним всё своё время, отдать всего себя, доверять ему всё, свою жизнь, которую так легко сломать об отказ. акума думает об этом, но вряд ли вспомнит это потом. думает, пока на смену этому не придёт белый шум и пустота, после которой правда ничего не остаётся. ни легче не стало, ни хуже. курсед готов был так вечность сидеть, но слышит, как акума начинает тихо сопеть, расслабляется в его руках. сердце больше не стучит так сильно и часто, и самому становится спокойнее. самый ужасный сон, потому что не знаешь, сколько времени проспал на самом деле, и ощущаются эти часы короткими минутами, тяжестью на веках и сухостью, царапающей горло. последнее, вероятно, от того, что акума с алкоголем перебрал. проспал от силы часов пять, и этого критически мало после двух суток без сна. это ещё хуже, чем если бы он не спал, уставший, гиперчувствительный ко всему, с тошнотой, подкатывающей к горлу. осознаёт себя на том же самом диване, на котором и заснул, накрытый пледом, в одиночестве. рядом телефон на зарядке и бутылка воды, из которой он вчера и пил. курсед позаботился, хотя по нему и не скажешь, что он таким будет заниматься. акуме всегда казалось, что он положит на это хуй, пока его не пнёшь и не скажешь: помоги мне. на экране телефона две новые трещины, под сотню сообщений от кого-то на экране блокировки, пропущенные звонки, и судя по всему, дописаться до него пытаются до сих пор. значит курсед сдержал обещание и пока что ничего не сказал никите, когда порывался ему звонить. обещал же позже объяснить, что акума просто ночевал у него. а акума, кажется, до сих пор не протрезвел даже. с туманом в мыслях пытается вспомнить, как он здесь оказался и как после бутылки вина его здорово отключило. память урывками ещё оставалась в его голове, но как по щелчку вырубалась на каких-то моментах. потому что помнит он только, как добирался до квартиры на такси, помнит адрес курседовский и как запутался с подъездом, пытаясь объяснить таксисту, где остановиться. как еле дошёл и увидел его наконец-то, выслушивая отчитывания за такой крупный косяк. — блять, — голос хрипит, едва слышимый. с губ срывается только это, сквозь ладони на лице. пальцы трут уставшие веки, отказываясь воспринимать мир таким, какой он есть. всё слишком хуёво, если вчера он думал, что хуже уже не будет, то со дна постучали ночью. он не помнит, что говорил курседу. уже не хочется слышать тихое шарканье по полу и поднимать взгляд, чтобы увидеть его. понять, что он не спал из-за него. взъерошенный и сонный, скорее всего просто задремал где-нибудь за компьютером, как часто делает, на полчасика максимум. — хуёво? — вместо доброго утра. — очень, — акума качает головой, сгребая бутылку минералки и опустошая её добрую половину залпом. так, что пластик под пальцами гнётся и противно хрустит. курсед вздыхает, неловко плюхаясь на диван к акуме. заставляет его подтянуть к себе коленки и сесть, как бы трудно это сейчас не было. голова трещит так, что акума начинает сам себе клясться больше не пить столько. хотя достаточно одной причины: потерять память и нихуя не вспомнить, а потом стыдиться самого же себя, это он может. и не загоняться сложно слишком, когда курсед молчаливее, чем обычно, какой-то мрачный, что кажется, что акума реально что-то натворил. по сути, так и есть. — никита звонил, я трубку не взял. — почему? мог же настучать на меня, — отлипая от горлышка несчастной бутылки, акума выдыхает так, будто стометровку пробежал сейчас. — тебе и так достанется, хочешь или нет. акума тоскливо усмехается, потому что правда. он возьмёт в руки телефон и будет выслушивать, как его брат на том проводе будет говорить, как сильно переживал. и акума прекрасно знает об этом, заранее ощущая себя конченным идиотом. — слушай… — начинает говорить, хотя даже не знает, что. не помнит же нихуя, и, наверное, курсед догадывается даже об этом. — я сказал тебе что-то вчера? выглядишь так, будто бы я тебя… ну, нахуй послал. мягко говоря. — мягко говоря, ты натворил вещей похуже, — курсед вздыхает, трёт лицо, собираясь с мыслями. — сказал, что о них пожалеешь. — я?.. — ну нет, блять, я. акума долго пялится курседу в глаза, почти как ночью, только в этот раз это курсед ему в гляделки проигрывает. лица почти не видно из-за волос, акуме так хочется убрать их назад, чтобы не мешали. как делает сам, когда дома таскает обруч, убирая отросшие волосы. но не может. — что я тебе сказал? — ты не помнишь? — курсед не знает даже, почему этот вопрос задаёт. знает же, что такое возможно. а, может, акума притворяется просто, чтобы забыть то, что натворил. мыслей много, и каждая из них курседа не радует. но один жить с этим всем дальше он не собирается. — написывал мне весь вечер, а потом приехал на такси ночью никакой. вкратце: спросил, можно ли сделать то, о чём ты потом, возможно, пожалеешь. и ты сделал. — что я сделал? сложно, блять, так сразу сказать, чё за тайны такие? я по-пьяни мог что угодно сказать и сделать, и мне стрёмно, если это то, о чём я думаю. просто скажи уже. скажи, что пошлёшь меня нахуй, пожалуйста. у акумы голос надламывается на последнем слове, дыхание обрывается и всё намекает на то, что ещё чуть-чуть, и его эта дурацкая маска из спокойствия треснет, показав его настоящего. раненого, тоскующего, с переполняющими его чувствами, которые бьют через край, и от них уже никуда не деться. он с таким отчаянием сейчас пялится на курседа, ищет хотя бы в чём-то ответ на свой вопрос, но тот молчит мучительно долго. — глаза закрой. — чего? — закрой глаза, говорю. слабое ощущение дежавю. но акума затыкается, сжимая в руке кусочек тёплого пледа, который скомкал рядом с собой. долго думает, зачем это всё нужно и какой курсед еблан, наверное, но закрывая глаза, показывает, что доверяет. и курсед мнётся, без той уверенности, с которой акума сделал то же самое с ним ночью. слишком сложно сделать это, боясь, что в этот раз, на более-менее трезвую голову, его могут отшить или ударить. страшно, но и этот шаг он готов сделать, зная, что его сделал акума с таким же страхом и бешено загнанным сердцем под рёбрами. курсед тянет за ворот на чужой полосатой кофте, приникая своими губами к чужим. чувствует, как от неожиданности дёргается акума, хочется подколоть: по-пьяни иначе ощущается всё ведь? акума слабо упирается ладонью ему в грудь, но так и не находит в себе силы отстраниться, да и не думает уже, что это нужно. есть только чужие обветренные губы, язык — акума задыхается, не зная, куда девать свой и почему именно в рот курседу. а тот уже привык к тому, что акума ещё не такой опытный, лажает местами, но старается, перекидывая руки на чужую шею. от былой нежности и следа не осталось, курсед почти наваливается на него сверху, забываясь совсем. не думал никогда, что может крышу так снести от того, что какой-то ёбанный поцелуй заставит подохших бабочек в животе снова трепетать, а сердце замирать. ему всё равно, он уже не видит смысла останавливаться, не слышит, как рядом снова начинает верещать телефон, где очень многословно одним словом написано «пизда тебе» — никита. только акума на это реагирует, толкаясь слегка. вместе с тяжёлым выдохом с губ срывается: — бля, ну чел. курсед шлёт его нахуй поцелуем в шею. кусачим, но приятным. акума и не думал, что именно там будет настолько хорошо. но ответить надо. — да съеби реально, — нервно усмехается, чувствуя кожей чужую уставшую улыбку. но курсед не отстранился, по-прежнему одним своим тёплым дыханием у шеи шлёт толпы мурашек. — чё ему скажешь? — придумаю сейчас что-нибудь. придумает, конечно. акума заставляет курседа завалиться рядом. даже если места критически мало, тот всё равно умещается, перекинув руку через чужое тело. а акума пытается не делать вид, будто его только что здесь гоняли, как на школьной физре, потому что только там он может так задыхаться. а по тяжёлому дыханию другие вещи на ум приходят. снимать вызов страшно, но ещё страшнее не ответить совсем. — назови мне причину, по которой я тебя сейчас не должен убить? курсед прекрасно слышит чужой голос, даже когда акума прижимает телефон к уху, неловко косится на него, ненавидит и желает отпинать ногами прямо сейчас. а он будто чувствует, тихо усмехается, мол, здесь разгребай сам, я своё получил. — ну-у… — где тебя носит сейчас, дебил? акума вздыхает, сдаётся и включает громкую связь. — ну давай, скажи ему. — у меня, — курсед неловко усмехается, вспоминая, как игнорировал чужие звонки. но знал же, что никита переживает, и не на пустом месте. знал бы он, что акума с кем-то решил надраться, то тоже бы названивал, не переставая, пока трубку не возьмёт. надоедать он умеет. — хули ржёшь, ты тоже виноват отчасти, — бурчит акума, заставляя курседа посмотреть на себя с таким возмущением и заглохшим «я?» на губах. всё-таки периодически курсед ведёт себя как дурак, только акуму это скорее смешит. есть другое слово, но его он предпочтёт не использовать. сложно будет объяснить, как акума «у него» оказался, как напился в хлам и полез целоваться. одно, наверное, обрадует — он придёт в себя и перестанет себя разрушать только потому, что рядом вновь появился курсед. он ему так и не сказал то, что так долго планировал сказать, подбирая красивые слова. я влюбился, ты мне нравишься. не важно это сейчас, когда и без того всё понятно. курсед такие слова всегда считал лишними, потому что действия, взгляд и улыбка смущённая, как у акумы — милая, может сказать гораздо больше. до признаний ещё дойдёт, только не сейчас. если доживут до этого момента, и никита не угандошит их обоих за то, что волноваться заставили.