Бегущие домой

Таннер проснулся в без пятнадцати пять утра под противное жужжание будильника. Кровать, не считая двух лишних одеял, без которых он мерз, даже вжимаясь в теплую спину, пустовала. На вспыхнувшем от случайного нажатия экране телефона, валяющегося между подушкой и щекой, Таннер, прищурив один глаз, прочитал вчерашнее уведомление. «Папа Винтер: Жду тебя завтра в шесть. (Внимание! Это не учебная тревога.) У нас с Оливией есть новости». И три смайлика с вытянутыми губами. Таннер усмехнулся. Пиар-менеджер посоветовал Каллахану использовать больше смайликов в Твиттере и личной переписке. Таннер не мог вспомнить без ржача, как объяснял ему, что вытянутые губы эмодзи означают поцелуй, а не удивление, и посылать такое высокопоставленному партнеру из Далласа, быть может, не стоило. Таннер выбрался из-под одеял, сходил до ванной, а потом натянул первое, что попалось в шкафу. Первым оказались любимая порванная в восьми местах футболка и видавшие виды великоватые джинсы, которые настойчиво сползали с него без ремня по пути на кухню. — Кофе? — спросил Конни, обернувшись от автоматической машинки на звук его шагов. — Кофе, — подтвердил Таннер, потянувшись и почесавшись плечом о дверной косяк. Он знал Конни десять с лишним лет и видел его без преувеличения любым, несмотря на рано привитую тягу к костюмам-тройкам, тщательно выглаженным брюкам, рубашкам и шарфам. И все же приятно иногда было видеть Конни именно таким. Вусмерть заспанным, в мятой шелковой пижаме, с растрепанным гнездом на голове вместо привычной укладки. Растерянно крутящимся в поисках пакета с кофейными зернами, который держал в руке. — Констанс, — позвал Таннер тихо. — А? — Он остановился, и, когда Таннер с улыбкой указал на пакет, выдал с чувством: — Боже, черт! — Конни покачал головой, рывком раскрыл пакет и занялся заправкой машинки. Таннер подошел к кухонной панели и присел на край, мельком взглянув за окно. Еще и близко не светало, по полю стелился густой туман — Таннер не мог различить квадрат инфилда в предутренней темени сквозь бликующий на стекле свет кухонной лампы. Загудела протяжно кофемашина. — Льюис о чем-нибудь спрашивал? — спросил Конни, убрав молоко в холодильник. — Ночью? — Нет. Поел и поднялся к себе. А о чем он должен был спрашивать? — поддел Таннер с ухмылкой. У Льюиса было с полсотни поводов спросить на неделе, но он не спросил. Либо сам сложил дважды два в голове — в конце концов, лягушонок не производил впечатления любителя выведывать пикантные подробности из первых уст, как когда-то это делал Марк, — либо его попросту не интересовали подробности. Таннер пока исподволь приглядывался к Льюису и мог сказать про него наверняка лишь одно: не любит резких прикосновений без предупреждения. Абсолютно закрытая книга. Конни закатил глаза и отозвался с напряженным смешком: — Ну не знаю. О чем спрашивали остальные сразу при вступлении в команду? Конни жил бок о бок с порой неуместным любопытством окружающих долго — семь лет так точно, подольше Таннера на пару тугих до умозаключений подростковых лет. Таннер неотчетливо, но помнил времена средней школы, когда Конни, вспылив, мог броситься на придурка-соседа по парте в ответ на грубоватую шутку и отмудохать его толстым блокнотом на пружине с вырезками из свадебных журналов. Позже Конни стал тише, сдержаннее. Таннер, смеясь, говорил, что британские корни и воспитание Каллахана взяли верх. Но на деле Конни научился играть по правилам общества, легче мириться, не принимая близко к сердцу, с тем, что агрессивно несогласных или любопытствующих не со зла вокруг всегда будет в достатке. Да и американское общество, признаться честно, за последние несколько лет прилично шагнуло вперед. Просто Конни привык к вопросам. С равнодушием он сталкивался впервые, и оно ожидаемо его смущало. — Я понял, — сказал Таннер весело, — тебя лишили минуты славы. — Очень смешно, — пробурчал Конни. Он насыпал половину чайной ложки сахара в полную кружку капучино и поднес ее Таннеру, поставив подальше от края. — Сегодня в восемь, — напомнил Конни, потерев указательным пальцем уголок глаза и смешно зевнув, — отец ждет нас с командой у себя. Надо будет предупредить Льюиса. — Конни оперся ладонями о кухонную панель по обе стороны от ног Таннера и, наклонившись, ткнулся лбом в его плечо. Он признался глухо: — Немного волнуюсь, если честно. Ужин в начале года уже вроде традиции, но этот год… Ной не в себе после Адама, Льюис… забывает поесть и готов хлопнуться в голодный обморок, но не спуститься к ужину. Эти двое — я за них волнуюсь. — Эти двое, — с нажимом произнес Таннер, мягко оттолкнув его голову плечом, чтобы взять пальцами за подбородок и заставить посмотреть себе в глаза. Конни прищурился сонно в ярком свете лампы, — не должны быть твоей персональной заботой. У тебя их и так слишком много. — Таннер перечислил нехотя: — Тони скоро посадят на колеса, Дилан набрал дохуя факультативов и через пару недель, как обычно, загоняет себя до пены у рта, Клод Натаниэль с интимным видео... Я сам присмотрю за Ноем и лягушонком вне поля. — Напомни, сколько раз я говорил, что люблю тебя? — пробормотал Конни со слабой улыбкой. — Эй! — возмутился Таннер, рассмеявшись. — Хочешь сказать, я исчерпал свой лимит? Иди сюда, засранец. Таннер потянул его за подбородок ближе и, наклонившись, коснулся его жадно открывшихся навстречу губ. В чем-то Конни демонстрировал поистине не британскую напористость. В поцелуях с ним всегда было очень много языка, горячего дыхания рот в рот в безбожно коротких паузах и той возбуждающей манеры давить и прятать полустыдливо зачатки горлового стона, от которой Таннер чувствовал каждый раз, словно в первый, как его захлестывает с головой нечто животное, пугающе бездумное. — Не остановишь меня… — прошипел Таннер Конни в рот, сгреб в кулак шелк его пижамной кофты на спине и прижал к жестким лопаткам. Он укусил Конни за нижнюю губу и резко отвернулся от попытки поцеловать снова, протянув ему на ухо: — и я трахну тебя прямо на этом столе. Пожалуйста… останови меня. — Кей Нат уже точно не спит, — с придыханием ответил Конни, поставив дрожащие пальцы ему на грудь. Он нехотя отстранился и облизал губы. Растерянно, поймав на лету ту паранормально общую мысль, глухо произнес: — А это каждый раз… — …как в первый, а? — эхом закончил Таннер. По затылку будто прописали битой, вены на руках сладко покалывало от участившегося пульса. Раньше он боялся, что это пройдет, притупится со временем и встанет в привычку, чтобы однажды наскучить. Что он поломанный, не предназначенный для такого, что его основательно попортила среда, в которой он вырос, и он до нутра заражен ее плесенью. В голове не отшумел еще прокуренный голос матери: «Тебе охуенно свезло, что в тебя втюрился глупый гомик с баснословно богатым папашей. Не будь идиотом, Тан. Тяни с него бабки, пока он не поймет, что ты вшивая грин-бэйская бродяга, не стоящая и сверкающих труселей спидозного стиптизера из Вегаса». Если только той жизни, той полной колдобин дороге, суждено было привести его к оглушительной мысли ранним утром на продавленной койке в родном трейлере, что он хочет не денег, а глупого приставучего гомика, с которым сидел за одной партой, Таннер не променял бы ее ни на что другое. Правда, когда папаша вызнал, что Таннер не гребет из кошелька Винтеров зеленые купюры, а копит по подработкам и тратит на билеты в кино и чахлые розы в дешевой бумажной обертке, пришлось прятать от Конни разбитое в мясо лицо с неделю, не вылезая из трейлерного парка и отмазываясь байками про ангину. Конни, не дурак, понимал все прекрасно. И пытался не единожды уломать его уехать вместе с ним, Каллаханом и Оливией куда-нибудь далеко, на западное побережье. Через это они тоже прошли. Ссоры, ругань до хрипоты, громкие хлопки дверьми. Уговоры и угрозы. В итоге Конни остался. Не только из-за Таннера, но и из-за себя. Не отказываясь полностью от семейного капитала — глупо, Таннер бы не понял, скорее осудил, — он жаждал узнать, кем станет на самостоятельном спортивном пути, без влияния фамилии Винтер. И прокуренный голос матери не отшумел в голове. Но лишь потому, что Таннер упрямо освежал его в памяти теперь, когда знал ответ. Они с Конни были испытаны деньгами сполна. Умели распоряжаться ими и относиться к ним спокойно. Но годы не притупили и не стерли того, что Таннер боялся однажды потерять в сорной траве, из которой вылез. И если кто-то спрашивал, Таннер говорил, пожимая плечами: «Это на всю жизнь, приятель. Я не спорю на бабки, но если настаиваешь, оставь потом на могильной плите». Может, Каллахан и жалел, что решил приземлить Конни сызмальства, отдав не в дорогущий частный пансион, а в обычную государственную школу, где тот нашел себе беспородную грин-бэйскую бродягу. Но он никогда об этом не говорил. По крайней мере, не с Таннером. Мысль о Каллахане, прорезавшись в отрезвившемся сознании, напомнила о насущном. — Меня сегодня не будет на тренировочной игре, — сказал Таннер, прокашлявшись и подцепив кружку с капучино, чтобы сделать большой шумный глоток. Конни недоуменно вздернул брови, и Таннер пояснил: — Кэл написал. Ждет меня в шесть. Раньше ужина. — С каких это пор мой отец срывает тебя с игры? — спросил Конни удивленно, сложив руки на груди. Таннер слегка пожалел, усмехнувшись, что они просто не трахнулись на кухонном столе. Конни не выносил неведения, и сейчас вид у него сделался такой, будто его не позвали на юбилей любимой бабушки. Конни проговорил с четко зазвучавшим в голосе британским акцентом: — Если он снова потащит тебя играть в гольф или хвастаться своим новым вертолетом, клянусь, я убью вас обоих. — Он просто хочет поговорить, — сказал Таннер, сделав очередной глоток. Судя по вкусу, Конни добавил корицу. Он всегда поспевал с просьбами, даже если сам Таннер забывал попросить. Когда Таннер указывал ему на это весело, Конни, выгибая бровь, произносил убийственно серьезным тоном: «Таннер, я знаю, сколько раз за ночь ты перевернешься с боку на бок, если переиграешь накануне в шутеры, и что ты никогда не наденешь бежевые носки, если в ящике остались чистые серые. Реально? Корица в кофе?» — Отдельно с тобой, — сказал Конни придирчиво. — Без меня. — У нас с твоим отцом много общего, знаешь ли, — отозвался Таннер с ухмылкой. На самом деле он догадывался, что за новости Каллахан и Оливия собирались сперва испытать на нем, а уж потом ставить в известность Конни. Но поделиться домыслами сейчас — убить Винтерам щекочущую нервишки интригу. — Что например? — Конни, не выдержав строгой мины, улыбнулся. — Ты тоже качаешь нефть, пока я не вижу? — Нет. Он тоже любит бейсбол и тебя, — выкрутился Таннер, о чем Конни немедленно ему сообщил, фыркнув: — Выкрутился! — Конни опять шагнул вперед, чтобы прижаться щекой к его плечу. Повел головой вслед за ладонью, которой Таннер махнул по его волосам, пригладив торчащие светлые вихры. — Меня подменит Дэн из запасного состава, — предположил Таннер, догадавшись, о чем Конни задумался, водя пальцем по растрепанному краю дырки на рукаве его футболки. — Баллок все равно хотела посмотреть, на что мы годны в атаке без меня на бите. Редко выдается такая возможность. Я постоянно на поле, так что... Конни согласно кивнул. В коридоре послышались шаркающие шаги, и Конни отошел к кофемашине, достав свою кружку. — Доброе утро, — промямлил еле слышно Тони, зайдя на кухню. Выглядел он зареванным, синяки под впалыми голубыми глазами стали отчетливее вчерашнего. Он то спал до победного, то вскакивал ни свет ни заря, хотя Конни, прошерстив его расписание, заявил, что у него нет ни одной первой пары в этом семестре. Таннер прикусил щеку с внутренней стороны. Психолог, к которому Баллок записала его, Тони и Ноя, сказал, что девушка тут ни при чем — и Тони, похоже, пора, предварительно отправив к другому специалисту, сажать на курс колес. Таннер не представлял, с какой стороны подступиться к Тони. Что сказать, как поддержать. В такие моменты, как и с Льюисом, который молча дожевал вчера свой омлет и поднялся из-за стола, Таннер чувствовал себя до безобразия беспомощным и бесполезным. Он знал, каковы на вкус удары кулаков и внешняя, физическая боль, но ничтожно мало по сравнению с остальными знал о том, какой бывает боль, приходящая изнутри. — Садись, приготовлю тебе яичницу с беконом, — предложил мягко Конни, отодвинув для Тони стул, и улыбнулся. Конни тоже не знал. И тоже с тревогой ждал заключения врача. Но он никогда не отступал перед трудностями. И, как подумал Таннер, кинув Тони упаковку салфеток, всегда был чертовски хорош в том, что касалось терпения.

***

— Таннер, честно, не будь это важно, я бы ни за что не сорвал тебя с игры, — протараторил Каллахан виноватым тоном, вылетев в холл в спортивном костюме, и шустро вытер пот со лба махровым полотенцем. Похоже, он только соскочил с беговой дорожки. Судя по торчащему в ухе наушнику, параллельно болтал с кем-нибудь из далласских коллег. — Конни сказал? — удивился Таннер, переступив с ноги на ногу. Ужин назначили на восемь, в столовой, двери в которую были приглашающе распахнуты, еще не начали накрывать. Но Таннер, рассудив, что глупо приезжать на разговор, тащиться обратно в город и возвращаться вместе с остальными вновь, сразу пришел при полном параде. Он от души ненавидел жмущие неудобные дерби. А внутри особняка Винтеров, когда светлый и изысканно неброский, но все же отмеченный конским ценником лондонский лоск задавил его со всех сторон, Таннеру до удручающего сильно захотелось сдернуть бирку, спрятанную под лацканом пиджака. Сегодняшний костюм почти за пятьсот баксов он изначально собирался вернуть после ужина. Как и все костюмы, которые надевал по важным случаям. Будь его воля, пошел бы в драной футболке и сползающих джинсах. Но тогда Конни пришлось бы забирать и оплакивать его труп после меткого выстрела полиции мод в лице Оливии Винтер. — Нет, у тебя на лице написано, что ты пропустил игру, — сказал Каллахан и, отбросив полотенце в кресло, стоимостью троекратно превосходящее все скромные пожитки Таннера, поманил его рукой. Таннер послушно подошел ближе и тут же оказался в крепких объятиях. — Боже, как я соскучился! Ты пахнешь Таннером. — Потому что я он и есть, па. Прекрати, мы две недели не виделись… — выдавил Таннер, похлопав его ладонью по спине. — Нет, серьезно, ты меня задушишь… Вот прямо сейчас… Каллахан разомкнул объятия, позволив ему вдохнуть. Придержал Таннера за плечи и спросил с фирменным винтерским прищуром, внимательно рассмотрев его лицо: — Конни следит за БЖУ? Ты что-то бледноват. — Я нормально ем. — Таннер поправил пиджак. Он мысленно понадеялся, что сегодня на приеме нормально поест и Льюис. — Лучше скажи, как тебе мой прикид? — Оливия будет в экстазе. — Каллахан подмигнул и от души хлопнул его по плечу. До мощностей Марка, который мог от прилива чувств сбить таким жестом с ног, он не дотягивал, но Таннер все равно неловко пошатнулся. Каллахану в марте перевалило за пятьдесят. Вполне может статься, что Таннера подводила визуальная память — он в прошлом году страшно изумился, отрыв в альбоме их с Конни фотку из летнего бейсбольного лагеря, и немедленно получил подушкой по голове за возглас: «У тебя тогда были волосы до плеч? С ума сойти, ты тут вылитый Курт Кобейн!» Но Каллахан, по ощущениям, почти не изменился внешне с тех пор, как Таннер впервые его встретил вживую. Тогда Каллахан пришел поболеть на одну из первых игр Конни и произвел фурор на трибунах — нечасто увидишь нефтяного магната в соседнем ряду, жующего сосиску в тесте с изысканностью английской королевы и вскрикивающего на болах с яростной досадой истинного американца. Каллахан так же широко улыбался, демонстрируя ровный ряд ослепительно белых зубов, держал превосходную осанку и щеголял свежим костюмом от лучших портных восточного побережья. И сейчас, как и тогда, мог похвастать роскошной густой шевелюрой не тронутых сединой волос. Изменился только взгляд, которым он смотрел на Таннера. В тот далекий год Таннер не смел сглотнуть под прицелом его ледяных цепких глаз. Таннер отчетливо помнил, как съежился, чуть не выпустив биту из рук, понимая с отчаянием, что Каллахан ищет и не может найти причин провального выбора собственного сына. Но что-то придало смелости в тот момент. Таннер встряхнулся, воскресив в памяти, как Конни, отчаянно краснея и заикаясь, после математики попросил разрешения звонить не по теме уроков и целых пять минут, действительно набрав ему вечером, шумно дышал в трубку под насмешливые и мягкие просьбы Таннера сказать хотя бы «Привет». Вот тогда-то Таннер выпрямил плечи, сжал биту крепче и со всей дури, распаленный уверенностью, что зажравшийся взрослый придурок не запрет от него Конни на всех замках мира, выбил свой первый школьный хоумран. Одна игра, естественно, не поменяла отношение Каллахана и не растопила лед в сосредоточенных, не находящих достоинств среди сплошных изъянов глазах. Но Таннер подозревал, что именно тот удар на школьном стадионе стал первым в череде прочих моментов и мелких, по отдельности ничего не значащих жестов, встреч и разговоров, поступков и признаний, которые случились в течение последующих лет и по крошке, работая кропотливо, разбили стену отчужденности и недоверия между ними. Даже не понимая выбора Конни, Каллахан не пытался с ним спорить. Он молча забирал Таннера на тачке из трейлерного парка по утрам и отвозил обратно после уроков, когда родители вновь начали его лупить. Таннер наотрез отказался от переезда, но Каллахан нашел выход — давал родителям Таннера понять, что приглядывает за ним. Оглядываясь назад, Таннер думал с ироничной усмешкой, что четырнадцатилетний Таннер, скажи ему кто, что однажды, вылетев в коридор больницы, куда Конни отвезут с разрывом селезенки, он бросится в раскрытые объятия Каллахана Винтера и назовет его папой, тот угрюмый подросток бы фыркнул скептически и вряд ли поверил на слово. А сейчас это казалось естественнее собственного имени. Сейчас глаза Каллахана светились теплом, когда он смотрел на Таннера, и в их уголках собирались мелкие морщинки от широкой искренней улыбки. Жалел ли Каллахан, что все сложилось именно так, как сложилось? Таннер никогда не спрашивал. В одном был уверен точно — Каллахан, как и он, уже давно не представлял другой жизни. Ни для Конни, ни для себя. — Так и кого нам ждать? — бодро спросил Таннер, улыбнувшись. — Брат? Сестра? Скажи, что на подходе маленькая принцесса Винтер, и я, черт возьми, сдерну бирку с этого дурацкого пиджака. Лицо Каллахана вытянулось от удивления. — Как ты?.. — Он оторопело обернулся по сторонам, будто ждал подсказки от кресел или картин с портретами предков Конни на стенах. — Не припомню, чтобы ты писал «Внимание! Это не учебная тревога», приглашая меня поиграть в гольф, пока Конни не видит, — заметил Таннер, разведя руками. — Попахивало… твоей паршивой способностью нагонять интригу. — Я категорически не понимаю, откуда в Конни столько ненависти к гольфу, — проворчал Каллахан и, взглянув на Таннера исподлобья, уточнил обиженно: — Я и правда ужасен в интригах?.. — А я имею право хранить молчание? — Таннер почесал кончик носа, пытаясь скрыть перевшую из него ухмылку. — Слишком дерзко, молодой человек! — Каллахан приобнял его за плечи и несильно встряхнул. Он шепнул заговорщески: — Рви бирку, приятель. Это маленькая принцесса Винтер. До ужина еще пара часов — есть время обсудить под бокал шампанского, в какой его части и как мы объявим об этом Конни.