Бегущие домой

— Они сказали, что мое сочинение дерьмо, — кисло протянул Финнеас, прижавшись виском к холодному стеклу. По автомобильному окну с обратной стороны бойко бежали капли, проносящаяся мимо пригородная застройка, и без того невзрачная и бледная, утонула в серости октябрьского дождя. — Ну-ну, парень, следи за языком, — предупредил отец и тут же смачно выругался, притормозив, на перебежавшую дорогу дамочку с огромной синей сумкой из «Волмарт» через плечо. — Какого хрена? — добавил он запальчиво, посигналив дамочке вдогонку. — Да будь я на рабочей машине… Отец покачал головой и собрался, похоже, тронувшись с места, выкатить статистику дорожно-транспортных происшествий за прошлый месяц, но покосился на Финнеаса и замолк. Кожа на его высоком лбу сложилась гармошкой морщин. Финнеас недолюбливал эту гармошку. Триша, его сиделка, называла такую значком отца-одиночки при круглосуточном исполнении. Когда тебе одиннадцать, ты еще особо не выкупаешь взрослых приколов, но обидный посыл — вполне. Тришу Финнеас тоже недолюбливал. — Мы, Грейсы, поголовно плохи в английском, — убежденно заметил отец, крепко держа руль обеими руками. Он частенько говорил, гордо выпятив подбородок, «Мы, Грейсы», даже когда речь шла про отказ от госпитализации при разошедшихся швах или дебильную традицию на каждый день рождения Финнеаса выезжать в лес Чарльз-Понд и сажать очередное чахлое дерево. Даже когда Финнеас почти был уверен, что отец вот-вот скажет: «Все это дерьмо не имеет значения, потому что я люблю тебя, сынок». — Дело не в сочинении, — терпеливо объяснил Финнеас. — А в том, что я написал. — Разве это не одно и то же? — Отец усмехнулся. — Мы писали про страхи, — сказал Финнеас. Усмешка сползла с лица отца. Финнеас почувствовал горячее удовлетворение от того, что ему стало неприятно. Финнеасу тоже было неприятно стоять перед учителем с замусоленным тетрадным листом, переписанным трижды и все равно расчерченным сверху донизу исправлениями. «Клянусь, иногда ты такой отвратительный мстительный мальчишка», — возмущалась Триша, ворочая его, будто мешок с бататами, чтобы сменить мокрую простыню. В таких случаях Финнеас и не думал мстить и приятного в том видел мало. Лишь много позже он понял, что взрослые — они иногда как бестолковые задиры на пару классов старше. И от случая к случаю Трише было удобнее сказать, что ее подопечный мочится под себя ей назло, чем признать, что сериал по кабельному, со всей дури надрывавшийся на кухне, заглушил позывные звонка. Но тогда, под горячие слезы стыда, пекшие веки, и веру в непогрешимость взрослых мысль о том, что он отвратительный, плотно сидела в его голове. «Я злой, — подумал Финнеас с мрачной непоколебимостью. — Нужно было умереть вместе с мамой. И тогда папе никогда бы не пришлось нанимать Тришу. И гармошки бы у него не было». — Про что писали другие? — глухо уточнил отец. — Карл написал, что боится, что его одновременно укусят оборотень и вампир, — поделился Финнеас, похрустывая пальцами. Отец морщился от звука, а Финнеас упрямо и целенаправленно его бесил. — Элли написала про то, что боится, что если надышаться гелием, можно улететь, как шарик, не успев зацепиться за дерево, прямо в космос и остаться там. — Финн… — начал отец, хмурясь все больше и все крепче сжимая руль. Стрелка спидометра медленно поползла обратно к нулю. — По-моему, это у них сочинения дерьмо, — сказал Финнеас, не дав отцу собраться с мыслями для упреждающего ответа. Отец сам упоминал, что так делают даже прокуроры в суде. И почему-то им можно, а Финнеас — сразу невоспитанный. — Зачем бояться того, что никогда не произойдет? А они говорят, нельзя бояться того, что уже случилось. — Хватит, — сказал отец, остановившись на светофоре. Повторил жестко: — Хватит, Финнеас, прекрати! «Тебе до сих пор кажется, что бояться четырех ножевых в живот — слишком для школьного сочинения, па? — подумал Финнеас, запустив руку под футболку, коснулся ногтем старого шрама над пупком и прочертил знакомым путем дюйм до ближайшего его соседа. Он поднял хмурый взгляд в зеркало. — Ты вообще помнишь, каким я был десять лет назад?» Столько лет прошло, а тема сочинения вернулась к нему бумерангом, взрыхлив землю над неглубоко захороненным прошлым. Страхи. Если бы не Том, который заявил, что без нужного количества дисциплин его стипендия и пребывание в команде окажутся под угрозой, и не королева Констанция, без спроса добавившая в его расписание курс английского, Финнеас в жизни бы больше не взял ручку ради писанины родом из головы. Разве что в этот раз он поступил умнее и попросил Ноя накатать что-нибудь неброское, на твердую «B», про боязнь упущенных возможностей. Финнеас посмотрел на часы над застеленной кроватью. Восемь. Ной сказал, ему хватит часа, но прошло уже два — и Финнеас вышел из комнаты, прошаркал по коридору и постучался в крайнюю дверь. — Иди нахуй, — послышалось приглушенное. — Это я. — Тогда открыто. — Всегда есть риск, — предупредил Финнеас, повернув ручку и шагнув через порог, — что это будет Баллок. — Неа. — Ной сидел на полу, прислонившись спиной к сползшему с края кровати одеялу, и покусывал кончик автоматической ручки. Его взгляд сосредоточенно скользил по строчкам на прикрепленном к планшету тетрадном листе. — Баллок не стучит. — Я рано? — уточнил Финнеас, кивнув на планшет. Он подошел и плюхнулся рядом, вытянув ноги. — Решил переписать, — отозвался Ной, вычеркнув пару слов из верхней строки. — Почти закончил. Финальная редакция. — Переписать? — переспросил Финнеас. — Ты написал другое? — Про страх одиночества, отторжения обществом, — пояснил Ной, широким значком-зигзагом поменяв два предложения местами. Он пробормотал, водя ручкой по словам: — Ты просил без палева и не выше «В», так что я сделал акценты пожирнее и добавил про боязнь трансформации в гигантское насекомое, типа ты не до конца сечешь в метафорах… — Что? — Финнеас выпучил глаза. — Откуда взялось насекомое?.. — Забей. У меня все под контролем. Это из «Превращения» Кафки. — Ты уверен? — пробормотал Финнеас с сомнением. — Я даже не знаю, кто такой Кафка. — Зато твой профессор — большой фанат. — Ной кивнул на валяющийся рядом телефон с открытой вкладкой профиля профессора Лиделл в «Фейсбуке». — Грамотный чит-код… — Ной поставил последнюю закорючку и отложил планшет на кровать, — …и окажешься в любимчиках. Таких… — Ной критически оглядел Финнеаса, прищурив голубые глаза, и протянул с усмешкой: — подающих надежды, заинтересованных, но туповатых. — Иди ты! — фыркнул Финнеас, бросив в него пустой упаковкой из-под соленого арахиса. Он провел ладонью по лицу и сполз, потянув за собой одеяло, спиной на пол. — Я снова у тебя в долгу. — Ты не вылезаешь из этой долговой ямы, — поправил Ной великодушно, улегшись рядом. Он пихнул Финнеаса плечом. — Напоминаю: один минет — и мы квиты, Грейс. — Прокачай уже свои навыки флирта. — Финнеас пихнул его в ответ. Перекатился на бок и подпер щеку кулаком, посмотрев на расслабленное лицо Ноя. Неделя прошла для него на адских качелях от грызни и громкой ругани со всеми подряд к тихому бешенству и выжиманию последних соков на поле, но сегодня, в воскресенье, Ной стал вдруг умеренно веселым и тихим, и Финнеас велел себе расслабиться. Фиона, психолог Ноя, советовала довериться профессионалам и времени — и не тянуть Ноя насильно в продление моментов затишья. Просто ценить их и полноценно проживать вместе с ним. Хотя это было чертовски сложно порой, Финнеас старался изо всех сил. Он ткнул пальцем в подбородок Ноя. — Как давно ты флиртовал, Сэлман? — Не так давно, — уклончиво ответил Ной, глядя в потолок. — И как? — встрепенулся Финнеас. Вопрос «После Адама?» комом встал в горле, и он не решился его задать. — Никак. — На лице Ноя ни один мускул не дрогнул. — Реально? Кто он? — фыркнул Финнеас недоверчиво, но Ной лишь неопределенно махнул рукой. Сколько Финнеас знал его, Ной не искал серьезности и длительности среди подобных не ищущих — и потому даже при несладком характере практически не испытывал с этим проблем. («Я не люблю с ними трепаться», — говорил Ной, пожимая плечами. «Ты написал чуваку “Кабинет 8. 3 этаж. Бери резинки”!» — с благоговейным ужасом восклицал Финнеас.) — Я бы сам с удовольствием на тебя запал. Только у тебя нет… Ну… Финнеас пожал воздух пальцами, почувствовав, как запылали от смущения даже кончики ушей. — Мне иногда кажется, — насмешливо заметил Ной, повернув голову в его сторону, — что ответ на вопрос, почему у тебя до сих пор нет девушки, отчасти кроется в том, что ты стесняешься слова «сиськи». — Иди ты! — прорычал Финнеас, упав обратно на спину. Промучавшись с формулировкой достойного ответа, он заявил высокомерно: — Я жду. — Ждешь, когда затылок Фейт Андерсон ответит тебе взаимностью? — поддел Ной, выгнув бровь. — Прошу, не превращайся в гребаного Марка Янга, — умоляюще протянул Финнеас. Он бы в жизни не написал Фейт с курса английского нечто вроде «Зачетные сиськи. Кабинет 8. 3 этаж». Восхищаться внешними данными девушки и орать об этом на каждом шагу — разные вещи. К тому же Финнеас догадывался, что Фейт, в отличие от него, свою «А» заслужила самостоятельно и предпочитала куда более изысканные выражения и ухаживания. Не то чтобы он на второй неделе учебы набрался достаточно смелости хотя бы для «Привет» сверх жалкой улыбки измученного болью в зубах невротика с задней парты. Но первый шаг точно был положен. Как минимум он воображал в красках, как общалась бы с Фейт более решительная версия Финнеаса Грейса. — Не буду, — пообещал Ной. Уголок его губ дернулся, изобразив полуулыбку. — Прости, Финн. — Он произнес с особой грубоватой нежностью, присущей исключительно Ною: — Я знаю, что ты на самом деле очень тонко чувствующее существо. Финнеас повернулся и обхватил Ноя руками за плечи, потянув на себя и бережно обняв. Сердце Ноя стучало размеренно, ровное дыхание не изменилось. Застыв на мгновение, Ной поправил задравшуюся футболку Финнеаса, махнув пальцами по шрамам на животе, обнял в ответ и со смешком спросил на ухо: — Настолько? — Доза платонических обнимашек, — пробормотал Финнеас. В объятиях Ноя ему всегда становилось спокойнее, даже когда казалось, что буря, зреющая в груди, пробьет ребра, вот-вот достигнув критической точки. Финнеас не представлял, чем заслужил Ноя. Позднее детство прошло без друзей вовсе, в окружении трубок и катетеров, с кучей лекарств и пресной больничной пищей, вечно недовольной Тришей под боком, отцом, который после долгой реабилитации приходил на бейсбольное поле не поболеть за него, а за шиворот оттащить в тачку и промыть голову тем, что нормальная жизнь после четырех ножевых якобы стала не для него. Но все стоило Ноя Сэлмана рядом. Абсолютно все. «Я злой», — было написано на лице Финнеаса, когда королева Констанция привела его в бейсбольную команду «Грин-Бэй Хантерс». «Ты-то? Меня видел?», — отвечало враждебное выражение на лице Ноя два года назад. Не сразу. Но вместе они научились быть чуть менее злыми. — У нас уже были утром, — напомнил Ной с улыбкой в голосе. — Ты ведешь счет? — фыркнул Финнеас. — Как мило. — Так уж и быть, — с протяжным вздохом ответил Ной, обняв его крепче. — Ради тебя я готов потерпеть. И сделать вид, что это действительно в большей степени для Финнеаса, чем для него. Они лежали на сползшем на пол одеяле в привычном хаосе комнаты Ноя. Письменный стол в свете двух ламп представлял собой поле боя бесчисленного количества карандашей, ластиков, скомканных тетрадных листов и погрызенных ручек среди башен из учебников, книг, блокнотов и альбомов с репродукциями картин. У Ноя были ноут, электронные читалка и планшет, но все же он, косо поглядывая на эко-активистов среди однокурсников, отказывающихся от печатных изданий и тетрадей в протест вырубке лесов, упорно писал почти все от руки. Финнеас заметил, что гора бумажных комков на столе прилично выросла. После Адама Ной не сочинял новых стихов, но безжалостно редактировал, переписывал и отправлял в утиль как негодные что-то из старых. На распахнутых дверцах шкафа, спинке стула и выдвинутых лесенкой ящиках комода болтались футболки, джемперы, джинсы и ремни. Финнеас брался наводить у Ноя порядок раз в неделю, старательно предлагая ему все новые и новые методы сортировки вещей в надежде, что какой-нибудь однажды покажется тому удобным. Но в глубине души подозревал, что единственный порядок, доступный сознанию Ноя, это метод «Открывая глаза, я вижу, что эта тряпка у меня есть. Если я ее не вижу, ее не существует. Тогда мне нечего надеть — но меня не пустят в учебный корпус голым. Вывод: к черту ящики». За общим беспорядком даже не так бросалась в глаза стена над кроватью, от матраса до потолка обклеенная плакатами. Ной вешал сюда исключительно рекламные ретро-постеры и афиши выставок, на которых побывал или которые хотел посетить, но не смог. Финнеасу, признаться, больше всего нравилась та, которая зазывала на местное прошлогоднее мероприятие, посвященное фигурам из спичек. Было что-то завораживающее в темной фотографии человечка с ярко пылающей головой, браво сражающегося с вырезанными из коробков монстрами. Финнеас любил минимализм, свою заправленную без складок кровать, наглухо закрытый шкаф и пустой письменный стол — эдакий привитый с детства скучный, подчеркнуто «копский» порядок. Даже когда после трех лет жизни между больницей и комнатой дома, не сильно отличающейся по стерильности и пустоте от палаты, Финнеас вдруг понял, что в его спальне наконец появилась дверь и никто больше не зайдет без предупреждения и без стука, сходу окрестив его свиньей, он уже не мог вспомнить, каково это — бросить на пол носки и не почувствовать себя виноватым. Но беспорядок Ноя тепло напоминал Финнеасу о маме. Она жила в таком же творческом хаосе, а ее маленькая студия для рисования, оборудованная на чердаке, страшно бесила отца («Пустая трата времени и пространства»), но поражала воображение Финнеаса рожденным внутри нее миром: волшебным, полным неизведанного, запахов краски и меда, всегда светлым, уютным, далеким от страшных и не по годам горьких бед. «Маленькая Люси распахнула дверцы, забралась в шкаф, — смеялась мама, когда Финнеас заглядывал к ней, любопытно и боязно сунув голову в приоткрытую дверь и щурясь от лучика света, прыгнувшего на него с края смешного круглого окошка, — и очутилась в Нарнии! Как прекрасна ваша Нарния, мистер Тумнус!» — Как прекрасна ваша Нарния, — пробормотал Финнеас, закрыв глаза. — Что? — спросил Ной. — Ничего. Маму наградили пулей в лоб. На Финнеаса, застывшего от ужаса посреди кухни и выронившего плюшевого медведя, у ублюдка пули не хватило. Год спустя отец упаковал весь чердак в коробки и заколотил круглое окошко, заявив, что из-за него в доме гуляет страшный сквозняк. Двери в Нарнию навсегда закрылись, шкаф превратился в обычного уродца из трех деревянных стенок и скрипучих дверец. В чудо Люси больше не верила. «Естественно, ублюдку впаяют пожизненное, а то и парочку. Вряд ли он планировал, что супруга решит вернуться с ребенком из отпуска досрочно. Но оружие у него было при себе. И он не побрезговал им воспользоваться. В крови ничего не нашли — он был трезв. Удивительно, но люди порой готовы загубить жизнь себе и тем, кто встанет на пути, ради вовсе не кругленьких сумм». «Ваш ребенок абсолютно здоров ментально, его психика оказалась достаточно… пластичной», — в голос заключали психологи и вереница других специалистов по мозгам, чьи компетенции и должности Финнеас не трудился запоминать. Хотя он не понимал ни тогда, ни сейчас, как мог быть здоровым мальчик, шрамы которого так сильно болели из ночи в ночь. Четыре, на животе, затянулись, но взялся наложить швы на пятый спустя много лет только Ной Сэлман. Только благодаря ему Финнеас чувствовал — у старого рубца на сердце еще есть шанс затянуться. — Пожрать бы, — предложил Ной, не то уловив, что Финнеас зарылся в безрадостные воспоминания, не то действительно проголодавшись под конец дня. А может, пятьдесят на пятьдесят. Финнеас согласился. Бросив сочинение на кровати, а одеяло — на полу, они вышли из комнаты Ноя и спустились на первый этаж. Эхо их шагов гулко разносилось по пустым коридорам. Свита Констанции еще не вернулась с поля, а остальные наверняка корпели над учебниками перед началом новой недели. Финнеас покосился на Ноя мимоходом. Тот не улыбался, но расслабленное выражение лица намекало — Ной в чертовски хорошем по его меркам расположении духа. Финнеас в перспективе понедельника подобного энтузиазма не испытывал. Да у него все внутри обрывалось при мысли о двух парах английского. Спасало лишь одно — там будет и Фейт. При большой удаче он улыбнется ей чуть менее жутко, чем обычно. Или даже поздоровается. Они свернули еще раз, и Финнеас, напрягшись, различил из-за приоткрытой двери на кухню знакомые голоса. — Ты невыносимо упрямый, крошка Лью, — попенял Клод Натаниэль. — Сколько раз просить не называть меня так? — огрызнулся в ответ Маккласки. — У меня все в порядке с математикой! Не нужны мне никакие дополнительные уроки. — Еще как нужны, — возразил Клод Натаниэль. Кажется, Маккласки сложно было спорить с этим утверждением от чистого сердца, потому что на несколько секунд он замолчал. — У меня нет времени, — отозвался он наконец с сомнением. — Я должен бегать. И в расписании упражнений, которое составил Марк, нет лишних окон. — У тебя скоро ноги отвалятся от такой нагрузки, — проворчал Клод Натаниэль. — Не удивлюсь, если ты и во сне бегаешь. А в душе приседаешь. — Мои ноги не твоя забота. — А твой плачевный средний балл по математике? — Тем более. — Я уже говорил, что ты невыносимо упрямый, крошка Лью? — Я уже говорил не называть меня так, Нлод Катаниэль? Ной остановился у порога, поэтому Финнеас, потеснив его осторожно, сам толкнул дверь и вошел первым. Клод Натаниэль, подпирающий плечом навесную полку, и Маккласки, сидящий рядом на кухонной панели у раковины, резко замолчали и обернулись на него с одинаковым хмурым пренебрежением. Финнеас ответил обоим взаимностью. С этой парочкой он не пересекался большую часть времени, но даже на отдельной орбите они производили критически много шума. Клод Натаниэль таскался за Маккласки надоедливым хвостом всю неделю, то преданно и молча заглядывая в рот, то жужжа у него над ухом бесперебойным радио. Даже на ранние пробежки, которых с недавних пор и временного отстранения Маккласки от общих тренировок стало в три раза больше, Клод Натаниэль выходил вместе с ним. Редкие утренние часы обходились без далеких выкриков «Да отъебись!» с поля и жалобных требований в ответ подождать, поболтать и присесть отдохнуть. Со стороны это смотрелось уморительно. Длинный Клод Натаниэль, воодушевленно летящий вслед за мелким Маккласки, удирающим от него со всех ног. Финнеас перевел взгляд с палочки сельдерея, которую Маккласки ловко крутил между пальцев левой руки, на его лицо, и в голове тотчас всплыло мерцающей неоновой вывеской крепко въевшееся в словарь слово «пришелец». Нетипичные — отец бы сказал, что «мечта криминалиста, составляющего фоторобот» — яркие и остро запоминающиеся черты, огромные серо-голубые глаза, каштановые волосы до плеч, стянутые в неряшливый хвостик на затылке. Маккласки производил на него странное впечатление. Был ли он красив? Финнеас не назвал бы себя специалистом. Маккласки мог, пожалуй, как отталкивать и напрягать своей вызывающей непохожестью и тяжелым, хмурым выражением лица, так и привлекать — по той же причине. Но на мордашку Финнеасу было плевать. А на данные из его теннессийской папки — нет. Поступив в университет, Финнеас, глотнув наконец необходимой свободы в свете финансовой независимости, все решительнее рвал и без того трещащие по швам отношения с отцом. Вдвоем им приходилось тяжко. Разговаривать, молчать, находиться в одном помещении подолгу. Отец не понимал Финнеаса и прохладно относился к бейсболу, Финнеас не понимал отца и про себя называл дерьмовым копом из разряда охотников за штрафами из-за неправильной парковки, избегающих полноценной работы на улицах. И все же отец, уловив, что тонкая нить между ними натянулась до предела, готовясь лопнуть, внезапно затосковал по несложившейся жизни и стал охотнее искать встреч и телячьих нежностей. Финнеаса это раздражало, хотя взыгравшие в отце теплые — искренние или корыстно продиктованные приближающейся старостью — чувства иногда приносили неоспоримые бонусы. Отец чуть из формы от радости не выпрыгнул, когда Финнеас набрал ему сам и попросил пробить «одного парня» через знакомых в участке. Доступ у отца был никакущий. Но даже у столь невзрачной единицы системы нашлась парочка вышестоящих друзей, которые смогли накопать хоть что-то. Это что-то Финнеасу страх как не нравилось, учитывая, что гребаный Маккласки, будто черная дыра, тянул за собой Ноя — на поле, ближе и еще ближе. Пусть и во благо игры, но на опасно близкое расстояние. Финнеас подумал с горькой иронией, что из него, возможно, вышел бы коп получше отца. Маккласки с первого взгляда показался ему подозрительным, и интуиция не обманула. Подробностей и контекста в собранной папке недоставало, но одно уже превышение самообороны означало то, чего Финнеас не мог принять и уложить в голове — Маккласки способен на насилие. Кто бы ни полез с ним в драку, парой синяков он не отделался. Теперь, если Маккласки даст хоть крохотный повод, Финнеас разыграет карту с теннессийской папкой незамедлительно. Он быстрее напорется еще четыре раза на нож, чем допустит, чтобы с Ноем что-то случилось. Положа руку на сердце: тот всегда был отменным провокатором. — У меня аппетит испортился, — пожаловался Финнеас, поморщившись, лишь бы поскорее отделаться от инопланетного присутствия. Клод Натаниэль картинно закатил глаза. Маккласки соскочил с кухонной панели и молча вышел, не обернувшись и не подняв больше взгляда, но на долю секунды замедлив шаг возле Ноя — дожидаясь, когда тот так же молча отодвинется с прохода. Клод Натаниэль рванул следом, и из коридора вновь послышались их приглушенные препирательства о математике. Ной постоял под лампой в глубокой задумчивости. Потом улыбнулся. — Ты чего? — удивился Финнеас, проследив за Ноем до холодильника. — Ничего. — Ной открыл дверцу и заглянул внутрь, бегло осмотрев полки. — Просто завтра понедельник. Что хочешь?.. Опа. Тут остался сэндвич Блада. Ветчина, курица. Берем?