Бегущие домой

— Надеюсь, это не полетит мне в голову? — спросил Финнеас осторожно. Он протиснулся в комнату с коробкой пиццы, но остановился на пороге, придержав дверь локтем. Ной, проследив за направлением его взгляда, замер, прекратив измерять пространство между кроватью и письменным столом широкими беспокойными шагами, и уставился на то, что все это время крутил в руках. — Нет. — Ной вернул бюст на полку. Странно. Он не заметил, как поднялся к себе. Бурлящее внутри нетерпение и слишком большие — даже для диккенсовских, — надежды не позволили оставаться на месте. Ной зачем-то соврал, пряча улыбку: — Я просто… уточнял рифму. — У гипсового мужика? — Финнеас подтолкнул дверь плечом, чтобы она захлопнулась, и кинул коробку с пиццей на кровать. — У Уолта Уитмена, — поправил Ной на автомате. Финнеас вздернул брови. Ной пояснил, закатив глаза: — У себя в голове, Финн. Уитмен отказался от рифм и строгой метрической ритмики… — Он поддел, не удержавшись: — Это есть в твоей домашке, кстати. Финнеас насупился и покраснел. — Следующую сделаю сам. — Слово скаута? — Ной усмехнулся. — С тобой… все в порядке? — спросил Финнеас потрясенно, разглядывая его в свете двух настольных ламп. — Ты… улыбаешься? — Могу расплакаться, — заверил Ной с горячностью. Самое страшное: действительно мог. Поплывший рассудок, тяжелая от волнения голова, желание схватиться сразу за десяток вещей, орать во всю глотку или броситься на кровать ничком и не подниматься, пока буря в груди не утихнет достаточно, чтобы собственное состояние не пугало хотя бы его самого. Ноя слишком давно не толкало на иглу этих эмоций, и потому свежая доза ударила по мозгам с удвоенной силой, компенсируя годы простоя. Ной посмотрел на изменившееся лицо Финнеаса и пообещал: — Но не буду. — Отлично. — Финеас боком шагнул к кровати и присел на скомканное покрывало, не спуская с Ноя глаз, будто подозревая на полном серьезе, что секунда потери зрительного контакта — и тот растворится в воздухе или банально сбежит. — Маккласки не пустил к тебе Блада. Я подумал, ты тут… Финнеас беспомощно махнул рукой, чуть не свернув коробку с пиццей. Он не закончил мысль, но скверные предположения сейчас интересовали Ноя меньше всего. Он подвинул стул на середину комнаты, оседлал его, поставив подбородок на скрещенные на спинке руки, и задумчиво протянул: — Не пустил ко мне Блада? Занимательно. — Ной плевал на тактическое умалчивание и спросил: — Ну и как он выглядел? — Кто? — Маккласки, кто же еще? — Шикарно, как и всегда, — сказал Финнеас с каменным лицом. Ной вопросительно выгнул бровь, и Финнеас раздраженно всплеснул руками, вспылив: — Боже, блядь, Ной! Как будто ты котенка у него на глазах выпотрошил, вот как! Что ты там ему наговорил? — Ничего особенного. — Ной услышал подавленный скептический смешок и добавил буднично: — Есть нюанс. Где-то там прозвучало, что я спал с Найджелом. И кажется, Маккласки ничего не смутило. Не считая Найджела. Финнеас медленно вернул кусок пиццы, который схватил, обратно под крышку коробки, и, не заметив, вытер ладонь о волосы. — Повтори?.. — попросил он ровным, поставленным голосом, который включался лишь в моменты, когда Финнеас брал необходимую паузу, чтобы переварить информацию. — Уверен, что надо? — слабо фыркнул Ной. Он постучал подбородком по предплечью, по-прежнему лежащему на спинке стула, и заговорил, беспощадно не оставив Финнеасу шанса на долгий подробный анализ: — Вообще-то я планировал, что мы займемся интенсивной работой на поле, Маккласки скажет, что ему плевать на ту часть моей жизни, где я его не тренирую и не играю с ним в связке в бейсбол. И что всю эту дурь будет проще выкинуть из головы. Ной со вздохом опустил подбородок ниже, коснувшись им деревянной спинки стула. Главный изъян плана, пожалуй, заключался в том, что «вся эта дурь» не исчезла бы бесследно. Но, очевидно, Ной контролировал бы ее и задвигал глубже в себя с достоинством отвергнутого мужчины. Ответ Маккласки не вносил ясности и мешал эмоциональной самохирургии. Больше того — убивал на корню гребаный план. Пускал эйфорию по венам и рождал в голове надежды, которым там места не было. Одна фраза, брошенная в спину, а Ной уже с удовольствием купался в предчувствии мифической взаимности, чего раньше себе никогда не позволял. До Льюиса Маккласки отсутствие взаимности означало, что следует продолжить поиски. — «Но так приятно подчиняться своим порывам, а потом раскаиваться в них…» — протянул Ной. — Твой гипсовый мужик? — уточнил Финнеас авторство цитаты отрешенным тоном, гипнотизируя выдвинутые ящики комода и болтающиеся на них вещи. — Франсуаза Саган, — отозвался Ной. — И что? — спросил Финнеас тихо. — Она потрясающая. — Ной нахмурился, переключившись на мгновение, но Финнеас, подняв на него серьезные карие глаза, вернул их обоих обратно в кипучую неопределенность: — Я про тебя. Что теперь собираешься делать? Ной растерялся, будто не нащупал под ногой ступеньку на лестнице и упустил равновесие. Финнеас редко оставлял ему простор для выбора в начале обсуждения. Его тактика обычно заключалась в том, чтобы забросать Ноя советами, а затем, ворча, позволить поступить по-своему. — Я запал на Маккласки, — сказал Ной, решив, что Финнеас неправильно его понял. — Да-да, я в ужасе, — буркнул Финнеас. — Но что собираешься делать ты?.. Твой грандиозный план услышать, что тебе ничего не светит, похоже, с треском провалился. Тоже мне новость. — Финнеас прервал его попытку возразить, подняв ладонь, и укоряюще покачал лохматой головой. — Нет, Нойлс, я уже тысячу раз говорил. Ты, сука, не привлекаешь только натуралов, подходящих тебе хороших парней и обычных парней. Маккласки ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим не относится. Но ты же… не собираешься сидеть и молча вздыхать, как твои любимые ненастоящие душнилы из книжек девятнадцатого века? Он не сказал тебе «Проваливай». В твою дурную голову не приходило, что это может означать «Иди сюда»? — Ты это сейчас серьезно? — Ной не верил собственным ушам. Из-за того, что Финнеас не пытался отговорить от безумной затеи не сдаваться хотелось одновременно ударить его и обнять. — Ты же против Маккласки. — Я пиздец как против, — легко согласился Финнеас. Выдержав паузу, в которой было так мало от театральности и так много от практичной манеры Финнеаса раскладывать все по полочкам, прежде чем открывать рот, он продолжил: — Но он успокаивает тебя. И ты с ним улыбаешься. Если он на это способен… — Финнеас поморщился досадливо: — Черт, включи уже свое фирменное упрямство и сделай ровно противоположное моему мнению! — Финнеас намекнул, улыбнувшись криво: — Он мне не нравится. Держись от него подальше. — Ничего не случится, — тихо хмыкнул Ной, стараясь не поддаваться преждевременному приливу душевных сил, — пока он не захочет. Если захочет… Это может занять время. Много времени. — Тебя это пугает? — задал Финнеас единственно верный вопрос. — Нет, — признался Ной, не думая. С этим ответом он просыпался уже пару недель подряд, чтобы окончательно к нему привыкнуть. — Не пугает. — Вот и все. У тебя есть шанс, которым ты можешь воспользоваться, — резюмировал Финнеас и предложил: — А сейчас, умоляю, давай сожрем твою пиццу! У меня завтра свидание с Фейт. И мне тоже нужен совет.

***

Учебный корпус, как и ожидалось, с размахом украсили к грядущему домашнему матчу «Грин-Бэй Хантерс» против «Бирмингемских драконов». Все — от администрации до ополоумевших от ожидания зрелищ студентов — стояли на ушах из-за новости, что игра пойдет в зачет регулярного сезона. Ной не без нотки спортивной гордости отмечал, что бейсбол, несмотря на климат Висконсина, не позволявший играть и тренироваться на поле круглый год, привлекал внимания в округе чуть больше американского футбола. От обилия черно-синего и золотого в оформлении стен и стендов рябило в глазах. С каждой поверхности на Ноя смотрели снимки товарищей по команде и собственные, сделанные в зимнем тренировочном павильоне на прошлой неделе. Несколько раз в коридорах он столкнулся с журналистами местных газетенок и редакторами бейсбольных блогов в сети. К счастью, они метили персонально в Конни, традиционно принимавшего на себя удар массмедиа. Ной испытывал больше облегчения, чем сочувствия, периодически встречая его, прячущегося за солнцезащитными очками и шагающего прочь от семенящих следом неравнодушных служителей прессы в поисках Таннера, застрявшего где-нибудь на пересдаче по испанскому. Чирлидерши во главе с Миллисент Брайт устраивали в перерывах между парами аукционы билетов на лучшие места, активисты музыкального кружка исполняли Take Me Out to the Ball Game в холле на первом этаже. Наткнувшись на них, Ной заслушался, невольно вспомнив, как они с Адамом бесконечно крутили песню с разбитого отцовского приемника на летней веранде их дома в Мадисоне, поднимая полные газировки бокалы за будущие свершения на поприще бейсбола. Под сердцем осела близкая тяжесть вины и острой тоски. Ной уже больше трех месяцев не мог заглянуть в его ярко-голубые глаза и задаться вопросом «Поступаю ли я правильно? Хороший ли я брат?». Ответ «Дерьмовый» он узнал в день похорон, роняя раскаленные слезы на безответную могильную плиту. — Адам любил бейсбол так же, как и я, — сказал он тихо, но Ной расслышал сквозь позывные трубы фальшивившего музыканта из кружка. — Бейсбол был его частью. Когда мы столкнулись с ним на парковке перед отборочными, мы оба были без сумок и формы, и на вопрос «Кто ты?» он не ответил «Адам Сэлман». Он сказал «Я питчер». — Ной почувствовал, как дернулся мускул на лице. Маккласки сделал шаг ближе, отстранившись от сплошного потока студентов. — Это нечестно — говорить за мертвых. Но я думаю, он был бы рад, что ты продолжаешь нести его фамилию туда, где ей самое место. — С чего ты взял, что я думаю об Адаме? — спросил Ной отрывисто, не удержавшись и опустив на него взгляд. Маккласки поднял навстречу огромные серо-голубые глаза и ответил: — Твоя первая игра после. Они молча пялились друг на друга под бодрый бег пальцев солиста по клавишам синтезатора. Маккласки был в черных джинсах и одной из сотен отличающихся только размером футболок с логотипом «Парка юрского периода». Поверх нее, будто в последний момент сообразив, что забил на попытки скрыться от внимания, он накинул спортивную куртку с номером сорок два. Из-под резинки слабо затянутого хвоста выбивались непослушные каштановые пряди. Маккласки выглядел как обычно, но в его неумолимо долгом взгляде читалось: он тоже думал о разговоре, который они не могли продолжить даже наедине. Не то что прямо здесь, посреди людного холла, полного звуков чужих голосов, смеха и гимна их любимого спорта. — Лью! — послышался издалека оклик Уэлша, и Маккласки встрепенулся и привстал на цыпочках, высматривая светлую голову в толпе. Ной сжал и разжал кулаки в карманах куртки. Внутренности медленно прожигало ядом ненависти ко всему, что отрывало Маккласки от мыслей о нем. Ной чувствовал себя капризным обиженным ребенком, но желание схватить Маккласки за локоть и оттащить в сторону едва не взяло над ним верх. Пришлось сунуть руки глубже в карманы. — Встретимся на тренировке? — не то спросил, не то констатировал Маккласки, что слегка примирило Ноя с очередной паузой и вновь разбитым моментом. Ной кивнул и, дернув плечом, чтобы поправить ремень сумки, пошел на занятия. День тянулся подобно пытке. Если сдвоенная социология в компании Конни прошла в приятном обоюдном молчании, то встреча с Таннером на истории заставила Ноя всерьез задуматься о том, чтобы выброситься из окна самому или выбросить туда Таннера. Идея была заманчива: падение с высоты первого этажа не помешало бы отыграть матч. — Только попробуй, — произнес Таннер, едва разжимая губы, умудряясь одновременно капать ему на мозги и, сосредоточенно хмурясь, записывать лекцию косым неряшливым почерком, — устроить хуйню в ближайшие три дня. — В данный момент, — процедил Ной, раздраженно перечеркнув дважды записанное слово, — я пробую учиться. — Нет, Сэлман. Будь паинькой. — Таннер драл зубами нижнюю губу и нервно постукивал ногой: его колено то и дело случайно подлетало выше и дубасило об парту, из-за чего ручка Ноя прыгала по странице, изображая зигзаги. Таннер чертыхнулся сквозь зубы и пожаловался свистящим шепотом: — Я сейчас взорвусь, блядь. — Констанс? — спросил Ной с ленивым равнодушием, опустив свободную руку под парту, сжав колено Таннера и силой заставив его опустить ногу. — Спрятал мои сигареты. — Таннер, когда Ной убрал руку, переключился на агрессивное массирование виска скрюченным указательным пальцем. — Ха, — прокомментировал Ной едко, все еще пытаясь записывать, хотя даты и факты сливались в голове в неразборчивое месиво. — Я попросил его, — поморщился Таннер. — Идиот, — припечатал Ной. Таннер метнул на него колючий взгляд, и Ной, со вздохом бросив ручку, сказал: — По-моему, именно ты сейчас устраиваешь полную хуйню. Кури. Начнешь бросать в зимний перерыв. Хочешь, чтобы тебя крыло накануне и во время матча? — Справедливо, — выплюнул Таннер, всем видом излучая недовольство по поводу смены ролей в обмене нравоучениями. — Что там с Хиклингом? — спросил Ной, окончательно отчаявшись нагнать ход размышлений лектора. — Как ты пророчил. Хотел вообще слезть, — отозвался Таннер, тоже бросив ручку в раскрытую тетрадь. — Мы его еле уломали перенести прием основного количества препарата на поздний вечер… — Таннер спросил с плохо скрываемым беспокойством: — Ты уверен, что это поможет?.. — Должно поднять дневную активность, — сказал Ной неохотно, — но не спрашивай, уверен ли я. Мне пиздец не нравится все это. И ты это знаешь. Он разбирался в спортивной медицине лучше всех в команде, но в том, что касалось тонкой работы с ментальным здоровьем, — в сотни раз хуже врача, назначившего Тони лекарства. Таннер и Конни в жизни не полезли бы к нему за советом, будь у них выбор. Врач наотрез отказывался менять схему приема лекарства. Тони не устраивала собственная скорость на поле при нынешнем положении дел — точнее, почти полное отсутствие скорости. Выбора банально не осталось. Тони слез бы с курса втайне ото всех, усугубив свое состояние. Выходить на поле, не чувствуя ни себя, ни игры, он бы не стал. А заменить Тони на позиции шорт-стопа означало убить Тони. — Поверь, это не нравится никому, — мрачно произнес Таннер. — Ты хотя бы предлагаешь вариант, при котором он не взбунтуется и не слезет. Ной мотнул головой неопределенно и схватился за ручку, показывая, что намерен продолжить запись лекции. К счастью, Таннер отстал от него до перерыва, а тогда Ной, быстро собрав вещи, удрал в аудиторию искусств. «Я в ответе сам за себя, — отрезал Тони на прошлой неделе, когда Таннер притащил Ноя поговорить с ним лично. Тони поднял на Ноя упрямые, непривычно живые глаза, какими они бывали в последнее время редко. Очухивался он, похоже, только к глубокой ночи. — Если есть способ перераспределить эту дрянь по суткам так, чтобы я не напоминал вареное мясо, брошенное между второй и третьей базами, я продолжу ее глотать. Если нет — слезу. Я не лишу себя единственного, из-за чего чувствую себя живым». Ноя не устраивало, что Тони сделал его соучастником опытов над собственным организмом. Но идея позволить ему воплотить угрозу отказаться от лечения вовсе не устраивала куда сильнее. Ной единственный, чье расписание заползало на время тренировки на десять минут. В итоге, когда он вернулся из учебного корпуса, переоделся и вышел на поле, то готов был взвыть от облегчения, едва коснувшись подошвой кроссовки газона и вдохнув полной грудью прохладный воздух. Здесь, что бы ни творилось под ребрами, оно становилось тише, в разы спокойнее. И казалось, не существовало больше ни одной проблемы, не имеющей логичного и простого решения. Тони, освободившийся раньше всех, похоже, давно размялся и теперь под свистки Баллок бегал от базы к базе на время. Работал ногами он шустро, взгляд выдавал полную и ясную сосредоточенность на деле. Ной перевел дух. «Не подведи, Энтони». Услышав в очередном свистке Баллок жесткое нетерпение, Ной с удовольствием припустил вдоль поля, нагнав остальных. Маккласки остановился вместе со всеми, завершив последний круг, но, в отличие от ребят, остался у буллпена дожидаться, когда добежит Ной. Сердце ускорило ритм. Не сбавляя темпа и следя за дыханием, Ной трижды напомнил себе, что не имеет права губить игровой настрой тем, что могло или не могло случиться в теории между ним и Маккласки. Не время требовать от него решений. Не за три дня до матча, от победы в котором, может, и не зависело в свете внушительного количества игр регулярного сезона их место в турнирной таблице. Но зависело многое. Первый матч против знакомого и сильного соперника. Матч престижа. Матч, который определял силу их мечты и стремлений. — Растяжка? — спросил Маккласки буднично, стоило Ною замедлиться у буллпена. — Тебя кто-то освободил, а я не в курсе? — сухо осведомился Ной, уверенный, что справится с поставленной задачей. Маккласки насупился и потряс головой. — Тогда вперед. Они зашли в пустой тренажерный зал. Закрытая дверь оградила от звуков происходящего снаружи, опрокинув в вакуум тишины, и уверенность моментально ослабла. Маккласки подтянул мат на середину зала и опустился на спину со смутно различимым беспокойным вздохом сквозь неплотно сомкнутые губы. Робко поднял навстречу и тут же отвел в сторону взгляд больших серо-голубых глаз. Ноя не отпускало ощущение, что ему мерещится, и он болен этим напряжением настолько, что выдает желаемое за действительное, покупаясь на яркие галлюцинации с наивностью новичка по части сбоев в прошивке мозга. — Как обычно, — велел Ной, закатав рукава куртки. Но ничего обычного в последовательной и знакомой обоим программе упражнений не осталось. Маккласки предсказуемо не дергался и не сопротивлялся, чувствуя, как руки Ноя касаются его бедер, настойчиво углубляя каждую растяжку в конце, предупреждая от неверных движений, обхватывают за талию. Ной брался за него сейчас с прежней уверенностью только потому, что знал досконально, куда должны ложиться ладони. Подталкивал в нужную позу, различая по малейшим изменениям в лице или напряжению в мышцах, насколько сместился с прошлого раза предел Маккласки. Но тепло его тела, ощутимое и сквозь плотную ткань формы, воспринималось иначе, потому что Ной зачем-то обращал на него внимание. Как и на тонкий свежий запах его шампуня. Бьющуюся на шее жилку, прикрытую непослушной каштановой прядью. Вены на запястьях. Сильные пальцы и бледно-розовые пластины коротких ногтей. Темные густые ресницы. Ной так старательно игнорировал факт волнующей близости, что в итоге цеплялся за каждую мелочь. И едва ли это помогало отвлечься. — Насчет вчерашнего… — прервал затянувшееся молчание Маккласки. Ной потянул его за кисть отведенной за спину руки, положив свободную ладонь ему на лопатку. Ной почувствовал под пальцами, как сильно и быстро забилось его сердце, несмотря на ровный голос. Собственное предательски пропустило удар. — Это ведь меня не касалось, да? Ной мучительно хотел — и ему ничего не стоило — повернуть его лицом к себе. Но одного желания было мало против оцепенения, сковавшего тело. Он задержал Маккласки в не самой удобной позе дольше положенного и после, очнувшись усилием воли, осторожно взялся за другую его руку. Взгляд прикипел к затылку Маккласки намертво. — Наверное, — сказал Ной хрипло, не тешась самонадеянной мыслью, что смог бы повторить то же самое, глядя ему в глаза, — все же касалось. Маккласки не сразу опустил руку, когда Ной разжал пальцы. А когда опустил, не обернулся. Они так и стояли на расстоянии половины гребаного шага. Достаточно близко, чтобы слышать дыхание друг друга, далекое от установки на норму. Достаточно, чтобы переживать одно очевидное и громко кричащее о себе волнение на двоих. — Потому что… — спросил Маккласки глухо, но отчетливо, как будто старался отпечатать каждое слово по букве у Ноя в сознании, — ты хотел, чтобы… это меня касалось?.. — Да. — Если бы даже воображение дало сбой и вопрос Маккласки послышался ему в бреду, Ной не согласился бы променять мгновение сиюминутной собственной смелости на возвращение в реальность. — А ты… хотел? — Я не знаю, — признался Маккласки сдавленно. Пауза, в которой витал намек на незавершенность, мешала надежде сжаться до размеров точки и исчезнуть. — Но один человек сказал, что… черт, неважно. Думаю, я хотел… — Маккласки развернулся медленно. Ной с удовольствием бы захлебнулся где-то в глубине его широко распахнутых глаз, — и продолжаю хотеть… и если ты продолжаешь тоже… мы, наверное, могли бы… — Обсудить это? — подсказал Ной сдержанно, хотя казалось, из горла вот-вот вырвется вопль. Но он понимал, что должен взять себя в руки ради него — ныряющего в пропасть неизвестности в первый раз. И только эта мысль позволила устоять твердо на ногах. — Обсудить это, — эхом повторил Маккласки. Он выглядел потрясенным, слабо соображающим, звучат ли ответы Ноя на самом деле. Говорят они по-настоящему или находятся там, где начинается обман раскаленного ожиданием подсознания. — После матча? — Мы обсудим это после матча, — пообещал Ной хрипло. — Я не позволю ни тебе, ни мне продолбать этот разговор. — Он махнул рукой в сторону двери, не сразу сообразив, что улыбка, скользнувшая по губам Маккласки, — прямое следствие его собственной. — А теперь марш на питчерскую горку. Тебя ждет отработка керва.