Бегущие домой

Конни, почувствовав, задрал голову и поймал взгляд Таннера в автобусном окне. Тот постучал пальцем по запястью. «Время». Конни кивнул и подошел к тачке охраны, деликатно постучав костяшками о тонированное стекло задней пассажирской двери. — Прости, — сказал сочувствующе, когда Тони выбрался из машины и под горло застегнул толстовку на молнии. — Ничего, — отозвался Тони ровно, спокойно встретившись с ним глазами, хотя Конни знал, как это мало — десять минут на прощание. Тони добавил, будто подбадривая и Конни, и самого себя: — Ничего. Он прилетит на следующих выходных. Тони спрятал подбородок под воротником и, зябко ежась от поднявшегося на парковке ветра, добежал до автобуса и быстро поднялся по ступеням в салон. Конни сел на освобожденное место в тачке. До восхода оставался целый час. Но даже в тусклом свете фонаря, проникающем сквозь лобовое стекло, Конни отчетливо видел темные круги под его глазами и тяжелые опухшие веки — бессонная ночь не прошла для Броди бесследно. — Ну? — спросил Конни, стараясь не пялиться слишком пристально на лиловый засос под его нижней губой. — Удалось что-то выяснить? — Клуб не предоставляет записи видеокамер частным лицам, — сказал Броди, потерев межбровье. — Но ваш запасной кэтчер пиздец какой тупой. Он воспользовался моим пропуском, когда выходил ночью с территории и когда возвращался. Засветился на наших камерах наблюдения. — С лицом? — удивился Конни. — Нет, — фыркнул Броди. — В моей куртке и под капюшоном. Видимо, подозревал, что могут снимать. Только он не учел, что у нас по всему корпусу камеры. Мы с менеджером просмотрели записи из коридоров. Там видно, что мы с Тони не выходили до утра. И у каждого из ваших есть алиби тоже — кроме Вуда. Броди достал флешку и отдал Конни. — Тут копии всех записей. — Спасибо. — Конни убрал флешку в карман. Впрочем, его куда сильнее волновало, как доказать причастность Грега Сэлмана, а не его мальчика на побегушках. — У нас тоже кое-что есть. Дилан проанализировал посты «бейсбольной девочки девяносто девять». Среди сплетен и слухов о прочих командах посты о нашей выделяются — проскакивает много инсайдерской информации и реальных фактов, тон не нейтральный, а исключительно язвительный. Рассуждения подробнее. Складывается четкое впечатление, что освещение деятельности других команд для прикрытия — «бейсбольная девочка» собирала посты-обманки со слов подписчиков и из других фан-аккаунтов. Дилан нашел даже подчистую слизанные посты. А о нас она постила в таких деталях, которые могли знать только мы сами — и те, кто близко общается с нами. — Конни пожал плечами. — Это еще ничего не доказывает. Но Дилан работает над этим. — Хорошо. — Броди устало кивнул и зевнул, прикрыв рот. — Хорошо… напиши, как выясните больше. Отец хочет действовать через суд и заявление о клевете. Но с Диланом… кажется, будет куда быстрее. — Буду держать тебя в курсе. Они обменялись рукопожатием, и Броди вышел из машины. Конни растекся на сиденье и прикрыл глаза, позволив себе потеряться ненадолго. — Мистер Винтер, вы можете поехать со мной, — подал голос охранник спустя пять минут. Конни вздрогнул и пересекся с ним взглядом в зеркале заднего вида. — Нет необходимости, Питер. — Конни покачал головой, хотя соблазн позвать Таннера и проспать всю дорогу до Висконсина у него на коленях был чертовски велик. — Я должен быть с командой… — Конни сдвинулся по краю сиденья и коснулся ручки, но в последний момент уточнил: — Вы же ищете информацию, о которой я просил? — Через несколько часов сможем отчитаться по результатам. — Славно. Конни вышел из тачки и вернулся в автобус. Том при его появлении поднял голову от ноутбука, с которым устроился в первом ряду, но ничего не сказал, лишь махнул водителю, что можно выдвигаться. В салоне вообще не звучало ни единого разговора. Все молча уставились — кто в окно, кто в книгу, кто в экран телефона. Конни казалось, пока он медленно шел между рядами тронувшегося с места автобуса, подавленный этой мрачной тишиной, что целая вечность прошла с дороги в Алабаму и больших надежд на предстоящую игру. Домой они увозили поражение и тяжелый раскол между основным и запасным составом. Конни пришлось притормозить, схватившись за спинку кресла, когда автобус зашел на крутой поворот, прямо напротив Льюиса и Ноя. Льюис спал, пристроив голову у Ноя на плече. Ной отрешенно смотрел в окно. Интересно, сказал ли он Льюису про решение Ассоциации? Про курсы в Сан-Диего? Конни испытывал смешанные чувства, когда думал, правильно ли поступал, запросив у своих ребят информацию для Льюиса именно сейчас. Вполне возможно, она подарит ему долгожданное спокойствие. Но в то же время позволит Ною, если он убедится в безопасности Льюиса, согласиться на отъезд куда легче. Автобус повернул и поехал прямо. Конни продолжил идти в конец салона, где сидел в одиночестве, оставленный даже приятелями по запасному составу, Найджел Вуд. Таннер поднялся было, чтобы уступить Конни место у окна, но, проследив за направлением его взгляда, нахмурился и молча опустился обратно. — Ты засветился на камерах внутреннего наблюдения. У Броди и Тони есть алиби, — без предисловий сказал Конни тихо, сев рядом с Найджелом, и показал ему флешку. Найджел не ответил, лишь скривился и отвернулся. Похоже, его ни капли не удивили очевидные улики его причастности к скандалу. Ночью Ной сказал, вернувшись от Найджела, что Грег основательно промыл ему мозги. Теперь это ясно видел и Конни. — У тебя еще есть шанс избежать тяжелых последствий, — напомнил Конни. — Обойтись малой кровью — просто вылететь из команды. Предоставь нам доказательства того, что тебя заставил Грег. Окажи услугу себе и нам. Найджел не открывал рот долгих десять минут, с преувеличенным интересом наблюдая за дорогой. Когда Конни уже думал, что тот не заговорит, Найджел беспокойно заерзал и пробормотал, пряча глаза: — Я удалил все переписки. Он сказал, что так надо. Чтобы он смог меня отмазать. — Найджел, подумав немного, добавил: — Да и в переписках не было ничего конкретного. Мы обсуждали все лично… встречались в кафе у кампуса. — Ясно, — глухо отозвался Конни. На секунду, но он проникся к Найджелу сочувствием, которого тот не заслуживал. Оказавшись припертым к стенке, Найджел, похоже, начал догадываться, что не дождется обещанной помощи. Его план провалился. Грег вряд ли бы протянул Найджелу руку и в случае успеха, а уж поражение не оставило ему никакого шанса на награду. Найджел сглупил во многом, но это он не мог не понимать. Конни тронул Найджела за локоть, и тот дернулся, как от удара электрическим током, вскинув испуганный взгляд. Конни произнес мягко: — Поделись всем, что у тебя есть. Поможешь хоть чем-то — и я не забуду этого. «Я исполняю свои обещания. Ты это знаешь». — Поздно уже, — процедил Найджел, отдернув руку и угрюмо поджав губы. — И у меня нет ничего полезного. Все, что мне остается, — сдаться и признать вину. — Найджел сунул руку в карман и достал флакон с рецептурным лекарством. — Бери. — Он сунул флакон Конни суетливо и нервно, будто тот жег ему пальцы. — Эмма не признается. — Признается, — возразил Конни, посмотрев на флакон. Все таблетки были на месте. — Дилан… — Дилан может копать сколько угодно, — фыркнул Найджел. — Это только догадки. Она умеет заметать следы. — Я думаю, — проговорил Конни невесело, — ей не понравится идея жить в ожидании суда. Если заведут процесс — никакая осторожность не спасет ее от установления личности владельца аккаунта. Вполне вероятно, она тоже решит сделать чистосердечное. Приносить извинения стыдно… но куда привлекательнее, чем выплачивать немалую сумму компенсации морального ущерба. — Тоже? — уцепился Найджел за его слова. Конни не ответил, только приподнял многозначительно флакон, прежде чем убрать в карман пиджака. — Советую в подробностях восстановить детали разговоров с Грегом Сэлманом, — сказал Конни, поднявшись на ноги. — Признать ошибки не поздно никогда. Найджел не окликнул его и не попросил остаться. Конни вернулся в середину салона, пробрался к месту у окна, нащупал холодную шершавую ладонь и ободряюще сжал. По тонким губам Таннера скользнула невзрачная улыбка. Он ничего не сказал и не принялся тянуть подробности. Только неглубокая морщинка между светлых бровей подсказывала, как непросто Таннеру терпеть неведение. Но не в его характере было давить и требовать информации. Все, что он произнес после часа пути, так это приглушенное и полное веры: — Джессика гордилась бы тобой. Конни сильнее стиснул его пальцы. Таннер нутром чуял, когда Конни думал о матери. И это тяжелое мгновение не стало исключением. «Если тебе нравятся птицы, почему ты не поймаешь здоровых? Или не купишь? У папы много денег», — вспомнились собственные детские слова. С годами Конни начал забывать, как выглядела мать. Фотографии не передавали особого выражения, которое появлялось на лице Джессики, когда она смотрела на Конни. Ямочки на щеках от широкой улыбки, чуть приподнятые, как в изумлении, брови, задорный блеск серых глаз. Но из памяти не стерлось, как нежно она касалась дрожащих от боли крыльев воронят, журавлей и странствующих дроздов, которых подбирала по лесам и близ озер во время выездов на природу и выхаживала дома. Конни нравилось наблюдать за ее кропотливой и бережной работой. В последние два года жизни Джессика постоянно лечила птиц, готовя к возвращению на волю. Конни не помнил и дня в далеком глубоком детстве без щебета, эхом разносившегося по холлу. «Здоровым и уверенным в себе я не нужна, — ответила Джессика, смеясь, и ловко обработала очередную хромую лапку. Конни любил сидеть рядом и представлять себя ассистентом хирурга. Джессика всегда при случае просила его подать вату или обработать инструмент. — Как приятно знать, что я продлю чей-то полет! Что кто-то выпорхнет из моих рук и будет и дальше разносить по лесу свою прекрасную песню: “Я жив! Поля еще увидят размах моих крыльев! Я буду ловить солнечный свет на перьях и купаться в ручьях! Я жив”... — Джессика замолкла и грустно улыбнулась, наблюдая, как непослушный дрозд клюет ее пальцы. Конни тогда не знал, сколько оставалось греться под солнцем самой Джессике. Но если бы и догадывался, вряд ли бы понял детским, простодушным и жаждущим легких ответов умом, почему, отпевая свое, Джессика так хлопотала о чужих песнях, которые никогда не услышит. Почему наследие казалось ей важнее болезни. — В этот мир, Конни, мы приходим, чтобы приносить пользу... Запомни эти добрые слова. И подай мне, пожалуйста, чистую вату». Многим позже эти слова вернулись к Конни от Ноя. Всколыхнули что-то в памяти, остро резанули по сердцу. «Откуда ты узнал? — спросил Конни надломленно, схватив его за руку. Ной бросил слова в качестве грубоватой шутки, когда Конни сообщил команде, что собирается взять в основной состав Клода Натаниэля, и предупредил, что он непростой. Финнеас хмыкнул “Как и все мы, да?”, а Ной ответил цитатой. — Про пользу?..» «Это из книги, — отозвался Ной, не срастив, почему Конни так встрепенулся. — “Правила Дома сидра” Ирвинга… — Ной прищурился. — С тобой все в порядке, Винтер?» Сам того не зная, Ной повернул голову Конни в нужном направлении и заставил заметить, что он идет тропинкой, проложенной матерью очень давно, невольно продолжая ее незатейливый добрый путь. И почему-то продление чужого полета для Конни всегда стояло на ступень выше собственного. «Ты ведь очень хочешь играть, правда?» Если слышал ответ «Да», Конни с удовольствием доставал инструмент и вату. И раны на крыльях заживали со временем, а притихшее пение звучало все громче. — Мы приходим в этот мир, чтобы приносить пользу, — пробормотал Конни, прислонившись щекой к жесткому плечу Таннера.

***

Неделя текла медленно, будто патока, и вместе с наступающими на Грин-Бэй холодами, неприкрыто намекающими о приближении зимы, под сердце Льюиса закрадывался холод тревожного ожидания неизвестного. В воздухе ощутимо пахло переменами. Может, дело было в том, что Найджел покинул общежитие запасных и больше не появлялся в коридорах тренировочного комплекса, а если ему случалось столкнуться с Льюисом в учебном здании, он тотчас рвался сбежать в обратном направлении. Может, немало смятения внесла в привычный порядок вещей смена режима. Команда больше не выходила на поле, тренировки приняли поддерживающий, щадящий и расслабленный характер в преддверии долгого перерыва между играми. Время подъема Льюиса сместилось до семи утра, утренние пробежки становились все короче. Учебы, напротив, навалилось в трехкратном объеме — больше не действовали отсрочки и поблажки для бейсболистов, как накануне знаковых матчей. Казалось, решение вопроса с крадеными таблетками должно было стать закономерным концом в череде бесконечных волнений. Найджел признал вину, а Конни, Том и Баллок добились мягкого для него приговора — всего лишь выгона из команды, — с чем Льюис не был согласен, и все же скрепя сердце был вынужден поддержать, потому что Найджел выдал всю информацию о разговорах с Грегом, которой располагал. На Эмму, которая не созналась даже под угрозами Миллисент, Гамильтон-старший готовился подавать в суд за клевету в сети: ей оставалось упрямиться совсем недолго. И тоже вне команды — Миллисент и ее девчонки выгнали Эмму еще до того, как автобус «Охотников» пересек границу Висконсина. И все же это не помогло подобраться ближе к главной фигуре — Грегу. На руках у «Охотников» не было ни единого доказательства, кроме слов Найджела и догадок Ноя и Дилана. Зная имя виновника, они по-прежнему, как и неделю назад, не могли обвинить его открыто. Клод Натаниэль предлагал ответить Грегу его же монетой — раздуванием скандала в сети, но Баллок запретила всем действовать опрометчиво и необдуманно. В конце концов даже Льюис, которого распирало от злости за то, что Грег пытался сделать с Ноем, не мог не признать: без доказательств на руках они не причинили бы Грегу весомого репутационного урона. — Главное, — сказал Ной, с нажимом поставив жирную точку в очередном обсуждении, на которое Льюис его подбил, — что у Грега нихуя не получилось. Мне уже этого достаточно. Хватит. Ной явно недоговаривал. Безразличные «Все в порядке», которыми он сыпал безостановочно в ответ на каждый осторожный вопрос, ни капли не убеждали Льюиса. Ноя что-то беспокоило, не давало ему расслабиться. Попытки докопаться до причин его периодического долгого задумчивого молчания и косых взглядов на календарь Ной пресекал бескомпромиссно и почти что зло. Льюис чувствовал: что-то непременно произойдет в ближайшие дни. Ловил горький запах гребаных перемен, против которых настроил себя заранее. Он не мог объяснить ни мысленно, ни вслух — волнующемуся Клоду Натаниэлю — причин скребущей по ребрам паранойи. И в один из дней, проснувшись в пустой кровати Ноя, он вдруг понял с упавшим сердцем — этот день наступил. На стуле сидел Конни, закинув ногу на ногу. Теплый свет настольной лампы падал прямо на него, как на горячо пестуемый музейный экспонат, выставленный на самом видном месте. Привычная безупречность внешнего вида Конни странным образом оттеняла жуткий бардак вокруг. Самого Ноя в комнате не было. — Что-то случилось? — хрипло спросил Льюис, с трудом выпутавшись из-под одеяла. Голова налилась тяжестью, в висках неприятно пульсировало. Льюис вспомнил, что накануне ночью не дождался Ноя, возившегося за столом с домашкой по английской литературе, и уснул без него. Похоже, Ной даже не ночевал в кровати. Конни посмотрел исподлобья, будто сомневаясь, стоит ли отвечать. Сердце Льюиса зашлось частым боем. — Грейсон, — произнес Конни, — мертв. — Что? — Льюис сперва решил, что ослышался или вовсе не проснулся. Так странно было услышать это имя. Даже с Лиамом, с которым Льюис иногда перекидывался неловкими вопросами о самочувствии и беседами о погоде, имитирующими сокращение лежавшей между ними пропасти, он не говорил о Грейсоне. Странно — Льюис как будто бы успел забыть о нем, полностью погрязнув в тревоге за Ноя. Конни вздохнул и почесал бровь перстнем на указательном пальце. — Я уже неделю знаю. Ты в курсе, какие связи есть у моей семьи. Достать эту информацию было просто, но я думал, не время говорить сейчас. Только… — Конни запнулся и поморщился, — время подошло. Баллок бесится и не понимает, что его держит. Она же не догадывается, что Ной бы ни за что не уехал, зная, что Грейсон жив — и в теории может добраться до тебя. А Ною нужно уехать. Льюис почувствовал, как весь мир пришел во вращение. Перед глазами пронеслись в круговороте красок вывороченные из ящиков комода толстовки и ремни, скомканные листы и огрызки карандашей. В секунду померещилось, что книги Ноя разом обрушатся на Льюиса с полок, нахлынут из углов комнаты, и он окажется погребен под стихами и прозой, всеми пролитыми на бумагу в словесном эквиваленте слезами горя и радости ненастоящих людей. Интересно, их сердца болели так же сильно, грозясь остановиться? Много ли знали эти люди, или лишь притворялись, что пропустили сквозь себя опустошающий страх потери? — Уехать? — повторил Льюис глухо. Конни объяснил про решение Ассоциации коротко, но исчерпывающе, а после добавил: — Мне пришлось сказать Ною. Прости. — Где он? — Льюис вскочил и ринулся к порогу как был — в домашних штанах, футболке Ноя и босиком. — Льюис… — начал Конни, нахмурившись, но тот огрызнулся: — Где он?! — На улице. — Конни оправил несуществующую складку на брючине, печально склонив голову. — Пошел подышать… Ничего больше не спрашивая, Льюис выбежал из комнаты и слетел вниз по лестнице. Сунул ноги в первые попавшиеся кроссовки — кажется, Марка, — сдернул куртку с крючка, набросив на плечи. Помедлив у входной двери, рванул по коридору в другую сторону. Ной мог пойти только в одно место, приводя мысли в порядок. — Эй, ты куд... — Финнеас отшатнулся к стене, когда Льюис пробежал мимо, спотыкаясь о развязанные шнурки и чуть не теряя великоватую обувь через шаг. Льюис толкнул дверь с надписью «Выход на стадион», пронесся по открытому коридору и, дыша напропалую, потерянно жмурясь в слепящем свете прожекторных мачт, выскочил на поле, рванув со всех ног к питчерской горке. Уже возле нее, разглядев сквозь бьющий по глазам свет одинокую фигуру, Льюис притормозил. Выдыхая в морозный воздух чахлые облачка пара, прошел, загребая иней ногами и кутаясь в куртку, остаток пути медленно, глупо боясь, что Ной исчезнет. Он обернулся, услышав, похоже, загнанное дыхание. Удивление на бледном веснушчатом лице стремительно сменилось неодобрением. — Ты почему раздет? — спросил Ной хмуро, скованным поворотом головы стряхнув непослушные длинные рыжие волосы со лба. — Ты не сказал про Сан-Диего, — обвиняюще произнес Льюис. Он содрогнулся, вспомнив, как накануне вечером Ной оторвался от него первым, не продлив поцелуй, и что-то, промелькнувшее в выражении его лица, вновь подсказало о тяжелых мыслях — и отсутствии покоя. Льюис думал, это связано с Грегом. Но не подозревал, что на самом деле связано с ним самим. — Ты не сказал, что уедешь. — Я не планировал уезжать, — лаконично отозвался Ной, глядя на него из-под ломких светлых ресниц. Губы Ноя скривились, так и не сложившись, впрочем, в безразличную ухмылку. Ною было непросто. Он еще меньше Льюиса хотел прощаться сейчас, когда казалось, что пусть часть бедствий, обрушившихся на них, но останется позади. — Если бы Конни не сказал про Грейсона… — То ты бы упустил этот шанс? — возмутился Льюис. Он больше не замечал холода. Ной стоял перед ним в пальто и с намотанным вокруг шеи шарфом, но Льюис и в тонких домашних тряпках и легкой куртке чувствовал, что ему горячо. Сердце сжималось до боли и било о ребра так, что впору было осесть на жесткую, блестящую от инея траву, не в силах вытерпеть давление в грудной клетке. — Это такая крутая возможность… Для тебя. Для твоего будущего. Ты не имеешь права отказываться. Льюис не верил, что говорил это. Но Конни был прав. Времени лучше попросту не существовало. Ной должен был получить этот старт. И поддержку в борьбе с демонами, пожирающими его изнутри, которую Льюис, как ни старался, не мог ему дать сполна. Эта работа лежала на плечах Ноя. Он обязан был справиться самостоятельно и с помощью специалиста. Сделать шаг вперед, оставив прошлое позади. Только так Ной мог дать Грегу отпор. Только так он мог одержать победу надо всем, что тащило его в кромешную темноту. — Знаю, — тихо признался Ной. Они долго стояли, разглядывая друг друга, на расстоянии в несколько шагов. Льюис прекрасно понимал, что у них будет возможность проститься нормально — что Ной не уедет сию же секунду. Но почему-то казалось, что вот он — последний миг перед долгой разлукой, испытанием, которое судьба заготовила для них, только нашедших друг друга посреди хаоса, годами творившегося в жизнях обоих. Льюис вздрогнул. Лба коснулось что-то холодное, тотчас оставившее влажный след. — Первый снег… — заметил Ной, подставив ладонь. Редкие снежинки медленно планировали в застывшем воздухе, серебрясь в свете прожекторных мачт. Вместе с унявшимся ветром стихли и все посторонние звуки. Сердце Льюиса ныло, уже тоскуя по яркой осени Висконсина, по буйным краскам листвы и теплому грозовому небу. — Тут будет красиво зимой, — добавил Ной, вложив в голос толику обещания, которое относилось вовсе не к погоде. Льюис поверил ему в ночь посвящения, позволив взять себя за руки. Верил на поле. И на пыльном полу, залитом лунным светом. Каждый день новой жизни. — Возвращайся домой, — сказал Льюис, доверившись и сейчас. Отняв губы от шарфа и подняв на Льюиса голубые глаза, Ной ответил легко и уверенно, как мог только он: — Обязательно, любовь моя.

Конец первой части