Бегущие домой

Льюис проснулся от громкого вопля, эхом прокатившегося по коридору. Рука под подушкой машинально сжалась, но в следующий же момент, сообразив, Льюис расслабленно перекатился на спину и уставился в тусклое пятно света от настольной лампы на потолке. «Гамильтон», — промелькнула в голове единственная мысль. И точно — где-то за поворотом к восточному крылу послышался взбудораженный голос Тони. Льюис различил обрывками «воскресенье», «экзамены» и «ты с ума сошел». Гамильтон что-то ответил. Послышался звонкий лающий смешок Тони, затем — сдавленный вскрик и глухой удар, будто Тони рывком оторвали от пола и, не удержав равновесия, здорово приложили спиной о стену. Снова смех, шорохи возни, почему-то напомнившие о вольере с медведями в зоопарке Милуоки, куда Льюис ходил с Лиамом на первой неделе декабря. Наконец с грохотом от раздраженного пинка распахнулась дверь, и Таннер гаркнул на весь второй этаж: — Ебанулись? Семь утра, бараны! Гамильтон пробормотал извинения. Прогремели о стыки половых досок колесики дорожного чемодана, хлопнули двери, и все затихло. Льюис прислушался, но больше ничего не уловил — только глухой стук за стеной. Наверное, это Клод Натаниэль наугад лупил в предрассветной темени по электронным часам, пытаясь понять, не проспал ли курс подготовки к экзамену по физике. Сон больше не шел. Чем дальше Льюис размышлял об этом, тем отчетливее понимал, что страшно завидует Тони. Тому предстояло жить в режиме встреч по выходным до самого выпуска, и это, пожалуй, было куда тяжелее временной разлуки, но прямо сейчас Тони мог сделать столькое из того, о чем Льюису приходилось лишь мечтать. Спать в кровати Ноя под его одеялом, меняя одну его футболку за другой из оставшихся в шкафу и еще хранящих его запах, — этого было безбожно мало. Льюис тяжело вздохнул и нехотя сел, свесив ноги с кровати. Взгляд упал на карандашную надпись на полу, которую Ной оставил перед отъездом, будто почувствовав, что Льюис переселится сюда вплоть до его возвращения. «Мой шкаф — твой. Книги тоже. Пароль от обоих шкафчиков — 1610». Давя любопытство, Льюис запретил себе пользоваться паролем. Ной не раз намекал во время созвонов, что стоит, но Льюис боялся найти то, из-за чего терпеть время порознь стало бы попросту невозможно — его стихи. Льюис сидел, зевая и пытаясь собраться с духом для утренней прогулки до весов, очень долго. Потому что часы показывали семь тридцать, когда за дверью послышалась знакомая резкая поступь, а потом в дверь трижды постучали. — Заходи, — пригласил Льюис, отодвинулся глубже к стене, обклеенной рекламными ретро-постерами и афишами выставок, и прислонился к ней лопатками. Финнеас подтолкнул дверь плечом, шагнул через порог и привычно наморщил нос. Льюис знал, что он скажет — почти каждое утро начиналось с его ворчливого: — Знаешь, ты мог бы здесь убра… — Ага, да, мечтай, — перебив, бросил Льюис и еще раз с чувством зевнул. Финнеас недовольно цокнул языком, но не стал спорить. Недавно Льюис немного разгреб в опустевшем шкафу, свернул и засунул в комод все ремни и носки и перебрал, сложив ровными стопками, книги в углу за дверью — и то лишь потому, что искал продолжение сказок о муми-троллях. Больше вмешательств в творческий хаос комнаты Ноя Льюис не допускал — ни своих, ни со стороны Финнеаса, который пытался воспользоваться отсутствием Ноя для уборки всего, что неровно лежало. Финнеас наседал с упреками, Льюис упрямо соглашался только на протирание пыли. Где-то месяц назад они так поссорились на этой почве, что неделю не разговаривали. Ровно до тех пор, пока Клод Натаниэль, смертельно уставший от роли почтового голубя, который передавал от одного другому сообщения вроде «Скажи придурку, что я оставил ему порцию салата в холодильнике», не привел их в гостиную и не заставил помириться под угрозой отлучения обоих от вечерних просмотров сериалов по HBO. Финнеас, конечно, продолжил ворчать, но больше не прорывался в комнату Ноя с флаконами чистящих средств. К слову, когда Льюис наконец рассказал эту историю Ною, ему пришлось сбросить звонок и ждать пятнадцать минут, пока тот перестанет ржать. Мысль о регулярных созвонах с Ноем, которых его лишили, окончательно испортила Льюису настроение. Видно, это неплохо читалось у него на лице, потому что Финнеас не проехался даже по свалке футболок в изножье кровати, а сразу деликатно перешел к делу. — Ты набрал еще половину килограмма с понедельника, — сказал он без лишних предисловий, — если удержишь эти цифры, Баллок, думаю, наконец успокоится, что ты не улетишь вслед за битой при замахе. Льюис невольно встрепенулся. Уныние, не подавленное до конца, все же померкло перед воодушевляющим соображением — сегодня Финнеас повезет его выбирать первую биту. Пусть Льюис пока слабо представлял себя не только на месте питчера, но и в позиции его главного противника, он полностью доверял Баллок и Ною. И если те говорили, что он может выступать в атаке, то он сделает это. Черта с два, да он с удовольствием расширит границы своих умений. — Готов к взвешиванию? — спросил Финнеас, посмотрев на наручные часы. — Конечно. — Льюис вскочил с кровати и схватил джинсы, перекинутые через изголовье. — Чувствую себя еще на двести граммов тяжелее вчерашнего. — Вкусная была пицца, — согласился Финнеас со смешком. — Жду тебя в столовой. Пожрем и можем выезжать. — Финнеас достал из кармана пластиковую карточку и помахал ею перед носом Льюиса. — Том сказал, чтобы я не разгонялся, половина месячного бюджета ушла на новые маты. — В руке Финнеаса, пока Льюис торопливо влезал в джинсы, вдруг появилась вторая карточка, а его ухмылка стала шире. — А Конни сказал, чтобы мы не возвращались без лучшего предложения «Истона», «Ролингс» или «Демарини». Льюис уставился на карточку Конни. Сам он собирался потратить на покупку деньги с продажи метеорита, однажды проделавшего брешь в крыше его родного дома в Теннесси. Учитывая траты на переезд, новые документы, первоначальный взнос за учебу и прочие мелкие покупки, Льюис скрепя сердце выделил сумму, которая бы не сильно ударила по его бюджету и позволила протянуть до лета, когда он сможет устроиться на подработку. То, что Том включил его биту в командный бюджет, пожалуй, было логично и сильно упрощало задачу, возвращая Льюису пространство для покупки нормальных подарков к Рождеству. Но взять деньги у Конни? — Думаешь… — начал Льюис с сомнением, на что Финнеас, опередив ход его рассуждений, уверенно отозвался: — Думаю, пришелец, что Конни с тобой на одно поле не выйдет, если ты продешевишь. Так что даже не пытайся скромничать. — Окей. — Льюис неловко пожал плечами. Он с легкостью представлял, как Конни шарахается от бит среднего ценового сегмента. Сэкономить Льюису попросту бы не позволили. Впрочем, это тоже сильно упрощало задачу. — Ладно. Встречаемся внизу через двадцать минут. К моменту, когда Льюис умылся, заглянул в кабинет медика и пришел в столовую, там сидели, дожевывая сэндвичи, только Финнеас и Марк. Конни и Таннер укатили завтракать в Грин-Бэй, Дилан, как выяснилось, еще в пять сорок поплелся ждать открытия у дверей университетской библиотеки. Тони и Гамильтона, когда последний приезжал, вообще было бесполезно вытаскивать ко столу вместе со всеми. Клод Натаниэль умчался на подготовку к экзамену, даже не перекусив, но успев передать через парней пожелания удачи Льюису в выборе биты. По словам Финнеаса, все еще дезориентированного этой встречей, пах Клод Натаниэль как целый ящик с апельсинами, выглядел хуже безумной совы, выкуренной из дупла, а торопился так, будто умрет, если не явится на занятие с запасом в час. «Клянусь, он чокнутый. Он всегда чокнутый, но сегодня — на одиннадцать из десяти». Льюис догадывался, что дело было вовсе не в страсти к физике, но благоразумно отмолчался, взяв у Марка один из сэндвичей с ветчиной. — Сегодня поедем на тачке Фейт, — сообщил Финнеас, заглянув в телефон. — Ей тоже надо в Милуоки. Она забросит нас в «Данхэм Спортс» по пути. — Финнеас предложил вдруг: — Если хочешь, можем потом навестить Лиама? Льюис кивнул, откусив от сэндвича. Финнеас не мог знать о предостережении Баллок и совете не отвлекать Ноя звонками. И все же он почему-то очень тонко чувствовал, когда стоит даже без просьбы протянуть руку помощи — и отлично справлялся с тем, чтобы отвлекать самого Льюиса. День предстоял насыщенный и долгий.

***

Тони благодарил небо за то, что товарищи по команде, как сговорившись, быстро смылись со второго этажа. Нормированный график приема лекарств и недельное ожидание делали свое дело — хотелось ему зверски, до пугающего напряжения в венах рук и наплевательства на осторожность. Иногда казалось, его не смутит даже Льюис за стенкой, ночуй тот у себя. Куда сильнее Тони боялся за Броди. За его тонкую кожу, на которой быстро расцветали устрашающего вида засосы, его шею, губы, заломленные в лихорадке животного возбуждения руки, не очень длинные волосы, в которые, впрочем, Тони всегда умудрялся хорошенько вцепиться, его сорванные в ноль голосовые связки, расцарапанную спину. Боялся за то, в каком виде отпустит его из Грин-Бэй в очередной раз. Боялся, что Гамильтон-старший однажды оторвет ему член или заставит носить намордник. Будто все это в Тони копилось месяцами, чтобы теперь рвануть через пробитую плотину сплошным потоком, — задавить желание он не мог, как ни старался. Часть выходила вместе с игровым адреналином на усиленных тренировках, но часть будто ждала, когда Броди скинет геолокацию аэропорта, сопроводив коротким «Лечу». После почти двух месяцев нормального графика приема лекарства Тони вспыхивал моментально, как гребаная спичка, хотя и горел дольше насквозь мокрой древесной трухи. Его выводило, что ему требовалось чертовски много времени для разрядки, и еще больше времени — чтобы несколько таких привели наконец к заветному «Я все». К счастью, Броди быстро сообразил, что с ним делать. Теперь каждая их встреча начиналась с того, что он тащил Тони в кровать и сбивал градус его помешательства до терпимого, позволяющего дожить до следующего, куда более размеренного и вдумчивого раза — уже ночью. — Я тебя… — простонал Тони хрипло, голодно дернувшись вслед за его губами, дразняще скользнувшими выше, — ненавижу нахрен… Броди, устроившийся между его ног, высунул голову из-под одеяла, стряхнув его небрежным движением на плечи. — Да ну, — фыркнул насмешливо. — А он? — Глядя прямо Тони в глаза, Броди провел языком вверх по его твердому члену, который придерживал рукой, и невесомо коснулся головки губами. Заявил убежденно с бесстыжей ухмылкой: — Он меня обожает. — Он был бы благодарен, — процедил Тони сквозь зубы, давясь набежавшей в рот слюной, — если бы ты… ох, ч-ч-черт! Тони издал низкий рокочущий звук, со всей дури вжавшись затылком в матрас под съехавшей подушкой. Броди, трудившийся над ним минут пятнадцать без продыху, похоже, решил, что с Тони хватит пытки нежностью, плотно обхватил его губами и пустил в ход зубы, легонько царапнув по краю головки. — Запрещенный… — еле выдавил Тони, даже на обратной стороне сомкнутых век ловя слепящие вспышки искр, — прием… Тони не мог сказать, что ему нравится боль. Напротив — она совсем ему не нравилась. Но то, как это делал Броди, заставляло его задыхаться от желания вновь почувствовать тонкую, еле уловимую грань между перебором и невероятно острым кайфом. Броди начал сосать быстрее и грубее, доводя этим темпом до помутнения. Тони все чаще чувствовал его зубы и уже не контролировал, что и с какой громкостью срывалось с языка. Осталась только гулкая пульсация в висках, нестерпимый жар во всем теле и ощущение падения с высоты — прямиком в бездонную пропасть. Волосы Броди, конечно же, оказались в крепко стиснутом кулаке. Ноги Тони — на его плечах. Одеяло сползло на пол, открыв плывущему в бурном потоке крепнущего возбуждения Тони возможность выхватывать время от времени увлекательную картинку, как Броди, уперевшись коленями и свободной рукой в матрас, дрочит себе в такт тому, что вытворяет ртом. Тони хотел закричать, но воздух в легких стремительно кончился с резким протяжным выдохом. Его заколотило, пальцы безвольно разжались. Тело стало легче бейсбольного мяча, отправленного в полет плавным форкболом. Еще немного, и Тони с удовольствием поддался бы и лишился чувств, но в самом конце, не дав ему упасть в отключку, в голову с оттяжкой ударил концентрат эйфории — и наконец стало хорошо настолько, что Тони сдох бы, но не упустил и секунды этого блаженства. Он кончил быстро и мало, но удовольствие догоняло его еще с несколько секунд прибойными волнами, мешая собраться с мыслями. Броди вытер пот со лба о его бедро, мимолетно поцеловал в синяк под коленом и с трудом перебрался выше, чтобы рухнуть как подкошенный Тони на грудь. — Я думал, — отдышавшись и подвигав онемевшей челюстью, сказал Броди, — ты начнешь прямо в коридоре… — Я настолько конченый, по-твоему? — заплетающимся языком уточнил Тони, не в силах пошевелиться даже для того, чтобы перетащить Броди выше и нормально поблагодарить. — Ты пиздец какой конченый, — подтвердил Броди горячим выдохом в ухо. — Обожаю. Очнулся Тони через час с небольшим, как подсказали электронные часы над террариумом, в которые он немедленно уткнулся взглядом. Броди, похоже, за это время успел обтереть его мокрым полотенцем, натянуть на него трусы и футболку и теперь смотрел, присев на корточках у здорового террариума, как Людовик охотится на трех оставшихся живых сверчков, проявляя чудеса расторопности при перемещении с ветки на ветку — обычно он прикидывался самым медленным хамелеоном в мире, или, по крайней мере, самым ленивым. Вечерами Людовик мог сидеть у Тони на руках без движения по несколько минут, как будто в жизни не видел ничего интереснее его домашки по экономике. Иногда любил прикидываться немощным и буквально требовал, изображая старость в свои-то шесть месяцев от роду, кормить себя с пинцета — впрочем, так Тони было проще опылять насекомых витаминами. Но иногда, будто вспоминая, что ребенок, Людовик, как сейчас, всем своим видом показывал, насколько он опытный и стремительный хищник. Больше показательной охоты для Броди Людовик ценил, пожалуй, только охоту на матовые черные пуговицы любимой рубашки Тони. С той лишь разницей, что ни одну пуговицу он так и не смог заполучить в качестве приза. Броди не заметил, что он проснулся, и Тони продолжал пялиться на него, полностью одетого и лишь слегка пока помеченного у челюсти, гадая, существовал ли когда-либо в мире человек, понимавший его лучше, чем Броди Генри Гамильтон второй. Может, ему следовало задаться вопросом, почему Броди поставил его перед фактом, подарив ему Людовика. Не спрашивал, сумеет ли Тони его обслуживать, беречь хрупкую жизнь не самого простого животного. Но когда Броди с месяц назад появился на пороге корпуса в компании двух работников, заявив, что они установят в его комнате террариум, Тони сказал «Хамелеон? Да, трижды да» — и ни на секунду не засомневался, что ему нужен зеленый молчаливый друг, поедающий насекомых, о котором он на все сто процентов сможет позаботиться. Любой другой сказал бы, что Броди проявил ужасную беспечность. Тони готов был поклясться, что Броди знал наперед, что делает. — Он выпендривается перед тобой, — подсказал Тони хриплым со сна голосом. Броди улыбнулся краем губ. В профиль он еще больше напоминал лису. Тони ни капли не жалел, что на вечеринке по случаю Хэллоуина купил для него ободок с лисьими ушами. Самому Тони, правда, пришлось расплачиваться за это накладными вампирскими клыками, но Броди, смеясь, утверждал, что он пришел к чирлидершам в костюме самого себя. — Типа «папа, смотри, как я могу»? — спросил Броди весело, проследив, как Людовик поймал языком второго сверчка и довольно зажмурился. — Ага, типа того. — Тони приподнялся на локтях и сел ближе к изголовью. Голова после разрядки и короткого сна была на удивление легкой. Тони уже издалека приценивался к совместной тренировке с Броди, благо у остальных ребят нашлось на воскресенье немало дел вне зимнего павильона. — Как твой папа? — Ты серьезно собрался говорить про моего отца? — Броди наконец поднялся, вернулся к кровати и сел рядом с Тони. От него приятно пахло вишневым табаком — похоже, Броди совсем недавно выходил курить. — Если ты думаешь, что он передумал, то нет. Он все еще хочет познакомиться с тобой. — О боже. — Тони провел ладонью по лицу. Он в красках представлял более близкое знакомство. Он видел Гамильтона-старшего единожды, в зале суда по делу о клевете, завершившемуся признанием Эммы, которую благоразумно подтолкнул к этому ее адвокат, и назначением штрафа. Впечатление Гамильтон-старший производил внушительное и устрашающее, даже с учетом того, что Тони проходил по делу как свидетель и лично с ним не пересекался — только пару раз взглядами. Именно после этой встречи Тони начал придумывать себе про оторванный член и намордник. В медовых глазах Гамильтона-старшего воображение нарисовало языки адского пламени гнева. Причем Броди после утверждал, что Тони оставил у отца положительное впечатление. «Он сказал, ты круто держался в суде. Ему нравится… когда человек умеет себя поставить. Прекрати. Ты правда ему зашел». — Ты не отвертишься, — повторил Броди настойчиво, пихнув Тони плечом. — На Рождество мы оба будем сидеть в Алабаме под огромной нелепой трехметровой елкой в ужасных колючих свитерах с оленями. — Ты хоть примерно себе представляешь, — спросил Тони без прежних сомнений, стадию которых он уже прошел за две недели после приглашения, но все же с внутренним содроганием, — сколько усилий это будет стоить? Перевезти Людовика. Перевезти моих мать с сестрой… — Тони в ужасе покачал головой. — Поверь, это еще сложнее, чем с Людовиком. Они… ни разу в жизни не летали на самолете. Тони говорил об этом в противовес смыслу сказанного достаточно легко, хотя все еще не мог проникнуться масштабами бедствия. Но когда Броди настоял на звонке с приглашением для его родных, мать и сестру не убедили бы отказаться от поездки даже серия разрушительных торнадо, наводнение и все четверо всадников апокалипсиса разом. Тони только и слышал теперь, звоня домой, сколько маме еще осталось, чтобы довязать для Броди свитер. Тот самый — с оленями и ужасно колючий, в котором Броди собирался оказаться под рождественской елкой. Скромные попытки Тони возразить, где Броди лучше оказаться в Рождество без свитера, тот пропускал мимо ушей. «Там я окажусь в любом случае, — смеясь, говорил Броди. — Я хоть раз тебе отказывал?» В итоге Тони пришлось согласиться. По крайней мере потому, что Броди заслуживал ровно того, чего хотел — а хотел он при всех искушениях достатка его семьи и при всем, через что прошел и что поборол в себе, преступно мало. Да и в глубине души Тони интересно было узнать. Каково это — Рождество в компании семьи и человека, который крепко взял его за руку и, не обещая на словах, пообещал сердцем, что будет рядом. — Все будет в порядке, — заверил Броди, повернувшись к нему и коротко ободряюще поцеловав. — Мы так долго были не в порядке, что теперь… — Мы этого заслуживаем, — закончил за него Тони, обхватил его лицо ладонями и привлек к себе для нового, куда более глубокого и далекого от скромности поцелуя.