Бегущие домой

— Кому только в голову пришло поставить экзамен по испанскому в начале недели? — громко пожаловался Льюис во вторник утром. Услышав его голос, Конни остановился за полшага до кухонной двери. Финнеас предупредил, что Льюис попытается, и тот действительно весь вечер воскресенья и весь понедельник неоднократно намекал, что собирается вернуть должок за обе биты. Конни кивал, давая ему выговориться, потом тактично напоминал, что это подарок, и Льюис, пристыженно пожевывая нижнюю губу, отходил в сторону, чтобы через час-другой вернуться с прежней песней. Конни, если честно, не очень-то парился на этот счет. Его редко кто превосходил в искусстве терпения. Он влегкую выиграл эту гонку у Ноя два года назад: после знаменательной драки именно Ной лопнул первым и спустя месяц прервал игру в молчанку — Конни продержался бы дольше. А Льюис, если смотреть правде в глаза, в чем-то был чертовски похож на Ноя. Вспомнить хотя бы, как он, и десяти минут не провисев на линии службы поддержки, взорвался и отпинал университетский автомат с кофе за зажеванную долларовую купюру. Однажды — Конни верил — Льюис сдастся и смирится с тем, что денег за биты от него никто не примет. Но пока старался лишний раз с ним не пересекаться и не выслушивать по новому кругу, какие летние подработки у Льюиса в приоритете. — Нет, серьезно, Таннеру просто не дают возможности тренироваться с этим расписанием, — продолжил сокрушаться Льюис. Конни понимал, с чем связано его нетерпение. Льюис хотел как можно скорее попробовать себя на бите, но тренер бэттеров настаивал, что начать ему следует со скамьи в роли наблюдателя. Да и Баллок ясно обозначила свою позицию — зимой они тренируются в одно время или не тренируются вовсе. — Посмотри на это с позитивной стороны, — со смешком посоветовал Клод Натаниэль. — С какой еще? — мрачно буркнул Льюис. — Очень скоро Таннер вспомнит, как разговаривать на английском! Повисла недолгая пауза. Затем Клод Натаниэль и Льюис дружно рассмеялись. Конни, невольно подслушивавший их разговор за дверью, тоже улыбнулся. И не только потому, что устал просыпаться и засыпать под испанскую попсу — смех Льюиса его немало успокаивал. Конни боялся, что в глубине души Льюис будет винить себя в смерти Грейсона. «Как он умер? — спросил Льюис тем октябрьским утром, вернувшись в корпус и отыскав Конни в гостиной. Его большие серо-голубые глаза уставились на Конни в упор, и Льюис глухо, тоном человека, которого неоднократно посещала эта мысль, спросил: — Это… был я, да?» «Грейсон вышел из комы в начале июля. — Конни решительно покачал головой, честно рассказав ему все, что узнал от своих людей. — Его выписали домой, к концу августа он уже вернулся на работу на мясокомбинат. А в начале сентября, похоже, взялся за старое и ушел в затяжной запой. По крайней мере, отчет о вскрытии показал, что он был пьяным вдрызг и пьянствовал довольно долго, когда это произошло. Он упал с лестницы в вашем доме в Теннесси и расшиб затылок о нижний столбик перил». «Проклятый дом. — Льюис содрогнулся и поморщился, но Конни увидел столько отчаянного облегчения в его взгляде и расправленных плечах, что с невольным замиранием сердца прочувствовал то, чего не надеялся понять. Каким подарком стала для Льюиса мысль “И все же это был не я”. Даже в отношении такого ублюдка, как Грейсон Маккласки. Льюис добавил задумчиво: — И проклятая судьба…» Они больше не заговаривали о Грейсоне, и Конни искренне надеялся, что тема вскоре закроется для Льюиса навсегда. Похоже, тот действительно предпочел не вспоминать о Грейсоне впредь, оставив прошлое в прошлом. И теперь, когда Конни слышал смех Льюиса, он верил — призрак Грейсона не достанет его из-под толщи холодной земли. Хотя Конни, по инерции или по причине дурного предчувствия, не дававшего ему покоя, продолжал через своих людей копаться в обстоятельствах смерти Грейсона Маккласки. «Зачем? — спросил Таннер, разведя руками, когда застукал, чем он занимается в свободное время. — Даже если тебе кажется, что кто-то помог ему отъехать, зачем эта информация нам, а уж тем более Льюису?» «Никто не говорит про Льюиса. Я уже сказал ему главное — он тут ни при чем. Но если кто-то приложил к этому руку, — упрямо настаивал Конни, — я предпочел бы об этом знать». «А? — непонимающе уточнил Таннер, выгнув бровь. — У тебя есть копии бумажек полиции, есть копия отчета о вскрытии. Придурок сам вырыл себе могилу. Такие нелепые смерти не редкость». Конни прекрасно понимал, что Таннер, который вырос в неблагополучном районе и сталкивался с вещами и похуже, не видел в судьбе Грейсона ровным счетом ничего удивительного. Только треклятая мания держать все под контролем не давала Конни отступить, не убедившись окончательно, что правда на стороне Таннера. «Просто… покопаю еще немного», — уклончиво отозвался Конни. К великому спокойствию Таннера, ему все равно пришлось сбавить обороты. Каллахан не настаивал на конкретике, но намекнул, что, пусть никогда не даст Конни вкладываться в оплату наемного труда из скромных денег со своих подработок, этому труду все же существует предел. Конни и так продолжал, не рассказывая об этом отцу, держать Лиама под наблюдением. Требовать от своих людей разорваться на тысячу задач разом Конни не позволяла совесть. Просить же у отца еще парочку добровольцев было чревато вопросами, отвечать на которые означало без спроса распространять тайны Льюиса. В общем и целом, маленькое расследование Конни продвигалось медленно, а временами и вовсе затухало. — Как твоя физика? — спросил Льюис с ехидными нотками в голосе, вернув Конни обратно в реальность. — Довольно результативно, спасибо, — в тон ему откликнулся Клод Натаниэль. — Еще бы. Переписываешься со своей физикой днями и ночами, — хихикнул Льюис. Раздался скрип ножек стула об пол: похоже, Льюис очень вовремя увернулся от подзатыльника. Конни ужасно смутился. Он собирался сделать себе кофе в бумажном стаканчике и, быть может, плеснуть в него немного ликера для храбрости перед разговором с Эмметом Прайсом, капитаном запасного состава. Подслушивать чужой разговор, который по всем признакам приобретал личный характер, в его планы не входило. Конни тихо развернулся и направился в сторону выхода из корпуса. По пути, решив, что если не без ликера, то без кофе переварить капитанские дела будет трудновато, достал телефон из кармана любимого кремового пиджака и напечатал Эммету сообщение: «Встретимся в университетской столовой?» Через час, гоняя по столу давно опустевший стаканчик из-под жуткой жижи, гордо именующей себя кофе из автомата, Конни раздраженно подумывал, что Эммет издевается над ним. Основной и запасной составы «Охотников» общались со скрипом с самого октября. Эммет и его ребята, разумеется, согласились с исключением Найджела Вуда из команды и самим фактом его предательства, но стычка в раздевалке после матча с «Драконами» пустила трещину в и без того лишенных особой теплоты отношениях между двумя составами. Оставить все как есть Конни не мог: это грозило целым рядом проблем. Они с Эмметом по-прежнему не определились с выбором заменяющего кэтчера из двух довольно посредственных кандидатур. Учитывая, что Ной улетел в Сан-Диего, Льюис, его заменяющий стартовый и питчеры-реливеры не могли полноценно тренировать броски. Да и одним отсутствием кэтчера дерьмо не исчерпывалось. Приближалось Рождество, каникулы, обыкновенно пролетающие в мгновение ока, а за ними март и начало регулярного сезона, когда придется отыгрывать один матч за другим в бешеном режиме, выгрызая высокое место в турнирной таблице. Один основной состав не закроет все даты в календаре. Закладывая вероятность травм, банальную усталость от двух-трех игр за неделю, Конни знал наперед, что составы не раз перемешаются. Где-то на поле выйдет Родерик Малоун вместо Тони. Где-то, особенно когда в их расписание влепят два дня матчей подряд, на поле выйдет один Ной и восемь запасных игроков. «Охотники» больше не могли позволить себе расслабленную роскошь отдельных осенних тренировок. Не сыграются с запасными сейчас и в конце зимы — весной посыпятся на старте, не успеют произнести «Хоумран!» Конни нервно постукивал пальцами по столу. Прошло еще двадцать минут сверх бездарно потраченного на ожидание часа. Таннер должен был совсем скоро освободиться с экзамена, а Эммет уже в третий раз отделывался от него коротким «Опаздываю, скоро буду». Закончилось время ланча, студентов в столовой становилось все меньше и меньше. Только уборщики бродили из угла в угол, да компания смутно знакомых девушек за столиком у окна периодически оборачивалась в сторону Конни, награждая его заинтересованными взглядами, шушукаясь и хихикая. Кажется, увлекшись бестолковым рассматриванием памятника основателю университета за окном, накрытого шапкой снега, Конни заставил девушек подумать, что пялится на них. Пришлось спешно залезть в телефон, где его как раз поджидали сообщения Оливии с просьбой помочь в выборе платья. Конни фыркнул и напечатал, пролистав фото из примерочной: «На мой взгляд, они все маловаты для четвертого месяца». Оливия тут же прочитала и ответила: «Ты мог бы потактичнее намекнуть, что я жирная?» Конни закатил глаза и, давясь от смеха, напечатал: «Лив, я пытаюсь намекнуть, что ты беременная». Оливия отправила ему три рыдающих от смеха смайлика и написала: «Шучу. Просто хотела убедиться, что не мне одной кажется: пора переходить на безразмерные кофты и штаны без резинки… В этих чехлах безумно тесно. Спасибо. Целую!» Конни нахмурился: в уведомлениях всплыло сообщение Эммета: «Меня дернули на пересдачу теста по экономике. Не получится подойти. Извини». Конни заблокировал телефон и раздраженно отбросил на стол. Эммет не мог очевиднее продемонстрировать свою обиду, а Таннер снова оказался прав. Стоило сказать Эммету, что они будут готовить Льюиса в линейку отбивающих, лично, а не по телефону. Тогда Эммету не удалось бы так же просто убежать от разговора по душам, отделываясь несуществующими предлогами. Как будто Эммет не знал, что даже без позиции назначенного вместо Льюиса бьющего выйдет на поле не раз и не два. «Но ты не понимаешь, — покачав головой, проницательно заметил Таннер. — Это ты сыграешь в компании и с кривоногими, и слепыми, если они твои. А Эммет хочет играть в “тройке престижа”. Он бэттер уровня чуть выше среднего. Играя со середняками, он сливается с ними. Играя с сильными, он сияет ярче в глазах рекрутеров МЛБ». Конни хмыкнул. «Тройка престижа». Это определение Таннер выдернул из недавней статейки местного спортивного обозревателя. В «тройке» чередовались Ной, Таннер, Тони и Эммет в зависимости от очередности выхода на биту. Что и скрывать — «тройка» второй год оставалась их сильнейшей комбинацией в атаке. Таннер с легкостью вскрыл больной нарыв. Эммет учился на выпускном курсе. Даже с учетом того, что Льюис выйдет на биту в десяти процентах матчей с основным составом — это десять процентов, отнятые от последней возможности Эммета показать себя. Но и идеи Баллок и Тома имели смысл. Если с «тройкой престижа» в прошлом году они не достигли нужных высот — пора было искать новые пути и решения. Рисковать, менять очередность и делать ставку не только на силу. Просто Эммет думал о себе, а Конни, как бы ни хотел угодить каждому по отдельности, думал о команде в целом. Конни повернул голову, заметив, что в столовую зашел Таннер и направился прямо к нему. Бодрая пружинистая походка и улыбка на тонких губах подсказывали — экзамен по испанскому завершился оценкой «отлично». — Mi amor, — произнес Таннер, поравнявшись с его столиком. Конни кинул на него убийственный взгляд, и Таннер, хрипло рассмеявшись и подняв руки в примирительном жесте, сказал: — Окей, понял, нарываюсь. — Как прошло? — немного смягчился Конни. — Замечательно. Профессор сказал, что в следующем семестре смогу перейти на углубленный курс, — отчитался Таннер, довольно сощурившись. — Я свободен вплоть до пятницы. А ты что тут забыл? — Он гоготнул. — Собираешь вокруг себя фанаток? — Каких еще… — Конни проследил за направлением его взгляда. Компания девушек за столиком у окна, бросив попытки завладеть вниманием Конни, беззастенчиво переключилась на Таннера. По случаю экзамена тот надел чуть менее подранные, чем обычно, черные джинсы и одну из шелковых рубашек, которую откопал у Конни в шкафу. Если бы не видавшая виды незажженная сигарета, которую Таннер прямо сейчас мусолил в губах, успокаиваясь от желания закурить, убитые кеды и обритые под единицу волосы вкупе с выражением мрачного вызова на бледном лице, он выглядел бы более органично в своем прикиде. Видок у Таннера был столь же странным от неприкрытого контраста оболочки и содержания, сколь нестерпимо горячим — по той же причине. Девушки за столиком, судя по всему, думали в схожем направлении. Конни резко встал, оказавшись лицом к лицу с Таннером. Отвоевав его взгляд обратно, с легким самодовольством отметил в прозрачно-серых глазах отголосок недовольства, относившийся к компании у окна — и тотчас стремительно растаявший. — Что? — спросил Таннер. — Ничего. — Конни забрал его сигарету и сунул себе в рот. Брови Таннера приподнялись, но и двух секунд не прошло, как он сложил дважды два и криво ухмыльнулся. — Даже так. — Они на тебя пялятся, — прошипел Конни, языком подтолкнув горький фильтр к краю губ. — Плохо, очень плохо, Констанс, — пропел Таннер с тихой насмешкой. Он подпирал мысками кед его надраенные до блеска черные туфли, не думая отодвинуться и на миллиметр, и смотрел в упор на губы, будто гадая, что именно мешает ему взять свое. — Я польщен и оскорблен одновременно. Проблемы с Эмметом Прайсом? Опять свинтил? — А? — Конни растерялся, а Таннер напомнил: — Ты в той ебнутой фазе возбуждения, когда ревнуешь или психуешь. — Он хрипло посмеялся. — Я сорвал джек-пот. — Кто сказал тебе, что… — Конни не закончил и, обезоруженный точностью формулировки, вдруг улыбнулся. Бесполезно отрицать. Таннер знал его до последней, самой крохотной реакции. — Наверное, — ехидно предположил Таннер, — я бы догадался, даже если бы ты не трахал меня глазами прямо при свидетелях. Кстати о свидетелях. — Таннер не обернулся в ту сторону: губы Конни по-прежнему были интереснее, чем притихшая компания. — Свалим? — Дашь мне в гримерке театрального кружка, — произнес Конни низким, вкрадчивым голосом, подавшись к нему так близко, что чуть не ткнул в губы сигаретой. По коже побежали колкие мурашки от собственного приказного тона и фразы, которой, как Конни ни пытался, не смог придать вопросительный оттенок. Попробовав в душевых чирлидерш, Конни хотел наверстать упущенное на поприще секса в общественных местах так сильно, что в жизни бы не отказался от выгодной возможности. Зимой театралы уходили на перерыв — все их помещения пустовали с конца ноября по начало марта. Таннер, похоже, воспринял предложение как прямую инструкцию к действию. Запястье Конни тут же оказалось в крепкой хватке холодных пальцев. Таннер потянул его к выходу из столовой. Лестница и коридор на втором пустовали. Таннер решительно провел его мимо закрытых аудиторий, замедлившись у урны, чтобы вынуть из губ Конни и выкинуть потрепанную сигарету. Неприметную дверь, ведущую прямиком за кулисы актового зала, Таннер просто толкнул плечом. Конни усмехнулся, шагнув за ним в темноту: на месте администрации он бы никогда не оставлял это помещение не запертым. Они с Таннером оказывались здесь не единожды — и каждый раз это было связано с тусовками, которые организовывала Миллисент. Хэллоуин в этом году тоже не обошелся без костюмированной вечеринки за сценой, которая только в третьем часу ночи, когда по корпусу решил пройтись охранник с фонариком, шугая нечисть, переместилась в общагу чирлидерш. И все же в темноте, на ощупь пробираясь между декораций и поминутно врезаясь в мешки со сценическими нарядами, они еле нашли дорогу. Вена на виске Конни пульсировала, губы сохли. Хотелось схватить Таннера за плечо, дернуть обратно и зажать прямо здесь — опрокинув в гребаную тележку с пластиковыми овощами, которую использовали на ежегодном празднике урожая. — Где-то… — послышался впереди шепот Таннера. Раздался шорох, Таннер вслух озвучил: — Ага. Готово. Свет лампочек на раме гримерного зеркала вспышкой ударил по глазам. Конни увидел Таннера, который присел на стол, нащупывая нужный выключатель. Сделал два быстрых шага навстречу, оказался между его разведенных ног и рывком стащил со стола, чтобы удобнее было достать до его губ и впиться в них жадным, горячим поцелуем. Конни едва различил сквозь ток крови в ушах и собственное сорванное дыхание, как свернул на пол ящик с кисточками для грима. Пуговицы легко повылетали из петель. Конни сдернул с Таннера рубашку и отстранился, чтобы развернуть его лицом к зеркалу. С приоткрытых губ Таннера не сорвалось ни звука. Он внимательно, будто за острым моментом матча, следил в отражении, как Конни, прижавшись со спины, бесконечно долго возится с ширинкой его джинсов. — Помочь?.. — спросил Таннер с натянутой ленцой, плохо прикрывшей нетерпение, подставляя шею под череду больных поцелуев и ластясь о свободную ладонь, которой Конни гладил его по напряженному прессу. — Я сам. — Конни с трудом поборол искушение коснуться губами всего, до чего дотянется, наконец справился с тугими пуговицами и стащил джинсы вместе с хипсами. Кеды Таннер успел стащить самостоятельно. Ничего шикарнее этой картинки в памяти не нашлось. Голый в объятиях полностью одетого Конни, разгоряченный и доведенный напором и грубыми ласками, в свете ламп гримерного зеркала — Таннер выглядел так, что Конни ломало от одной только мысли, что он до сих пор не в нем. — Завидую себе, — хрипло произнес Конни, расстегнул ширинку и приспустил резинку трусов под твердый, налитый кровью член. Сунув руку в карман пиджака и нащупав индивидуальную упаковку, он шепнул Таннеру на ухо: — Покажи мне его. Таннер смешливо фыркнул, но послушно убрал руку, которой прикрывал стояк. Конни натянул резинку на указательный и средний. Мимолетно огладил его тяжелые яйца кончиками пальцев сквозь холодный латекс, оставив влажный след, и скользнул дальше, настойчивым прикосновением вырвав из Таннера первый судорожный выдох. Зрачки Таннера расширились, почти залив черным светлую радужку. Конни даже сквозь презерватив почувствовал, насколько влажным он оставался внутри. С самого утра. Наверное, Конни слишком увлекся. Потому что Таннер, пусть и подчинившись издевательски медленному темпу, с которым Конни трахал его пальцами, смотрел на него в отражении так, будто его не брали неделями — и теперь снова лишали члена. — Сейчас, — пообещал Конни, прижав большой палец к краю, а указательный, средний и безымянный, легко скользнувший в резинку, загнав в него до самых костяшек. Его пьянило то, что он делал с Таннером. Его реакция. Собственная реакция — на него. — Когда? — прохрипел Таннер, сжав его пальцы в себе и тут же мученически застонав сквозь зубы и крепко зажмурившись. По его телу прокатилась дрожь обострившегося возбуждения. Член Таннера стал больше, на головке блеснула капля смазки. Он откинул голову Конни на плечо, прошипев натужно: — Конс… танс… блядь… Конни наклонил голову, поймал его пересохшие губы для короткого поцелуя. Упиваясь его беспомощностью перед желанием, бесстыдством, с которым он вился перед зеркалом и требовал большего, Конни слабо сообразил, когда успел стряхнуть презерватив на пол и растереть остатки смазки по собственному стояку. В костюме-тройке быстро стало слишком жарко, но Конни хотел исключительно так, плевав на мелочи вроде пота и давящего на горло воротника. Он едва успел прижать головку, не толкнувшись даже, а с губ Таннера уже сорвался низкий стон, полный предвкушения. Как лучшая в мире панацея, Таннер вымыл из него раздражение и смятение несложившейся встречи до капли, оставив простор лишь для того, что связано с ним и настоящим моментом. Конни впился пальцами в его твердые мускулистые бедра, заставив податься назад и принять его медленно, но сразу до конца. Выражение лица Таннера переменилось. Конни цепко держал эту картинку в зеркале, начав двигаться настойчиво и сильно. Уловил в отражении, как боль дотянутого до предела ожидания уступила место диковатой ухмылке в ответ на отхваченную награду — и Таннер, облизав пересохшие губы, с азартом включился в процесс. Одну руку пристроив на его плече, другую Конни положил на его живот, тесно прижимая к себе на пике каждого нового толчка. И что-то бесноватое и лукавое во взгляде, который Таннер вскинул на него, издав короткий смешок, подтолкнуло Конни к неожиданному наблюдению. Сбрасывая с себя узду контроля и повседневного хладнокровия, он был сверху таким же, каким был сверху Таннер. Абсолютная его, перебитая лишь чуть большей плавностью, копия. Конни усмехнулся. Мысль показалась ему одновременно странной до ужаса и приятной. Ему нравилось быть как он. Нравился его пример. Нравилось все в нем вплоть до этого молчаливого ехидного «И кто тебя так научил, Конс?» Таннер напрягся, когда Конни вышел, но тот, не дав времени на вопросы, подхватил его под бедра и затащил коленями на стол, а Таннер врезался раскрытой ладонью в зеркало. Свет потревоженных ламп задрожал по их телам. Конни прижался теснее и вошел в Таннера под новым углом, крепко схватил за лодыжки и слизнул соль пота между его лопаток. — Блядь, — прошелестел Таннер, уперевшись в зеркало и второй рукой. Он задыхался. Его мазало тем сильнее, чем быстрее Конни трахал его, зафиксировав в раскрытой непривычной позе. — Блядь, малыш, ты… черт, я сейчас… — он сорвался на стон, безвольно опустив руки со скрипом по поверхности зеркала и уперевшись в него мокрым лбом, — вот прямо сейчас… Конни почувствовал его «сейчас» в том, как плотно Таннер сжал его внутри и как залупил ладонью о зеркало, беспомощно стискивая пальцы, будто ища и не зная, за что ухватиться, чтобы унять бешеное головокружение. Из Конни вырвался несдержанный гортанный стон, эхом прокатившийся по пустой гримерке. Ему хватило малости — пары движений, невесомого поцелуя в плечо Таннера, когда тот откинулся назад. Конни закрыл глаза и позволил себе снова сделать это прямо в него. Под ребрами гулко и часто стучало. Конни вынул и, пошатнувшись на нетвердых ногах, наконец расстегнул чертову пуговицу на воротнике, жадно глотнув воздуха под пульсацию удовольствия, раскат за раскатом идущую по всему телу. Таннер развернулся и сел на край стола. Раздвинул колени, молча приглашая, и Конни охотно шагнул к нему и обнял, уронив голову ему на плечо. Таннер стянул с него пиджак и расстегнул жилет, выдернул полы рубашки из-под ремня брюк. Стало куда легче. — Я так люблю тебя, — сказал Конни проникновенно. — Я завидую себе всегда, каждый день. — Я знаю парня, — откликнулся Таннер с мягким смешком, поцеловав его в висок, — кто завидует себе больше.