Бегущие домой

Клод Натаниэль пришел в бешенство. Выслушав его тираду, Льюис тихо заметил: «Я вообще не собирался тебе рассказывать, но ты вернулся слишком рано, а я не умею тебе врать» — и тогда Клод Натаниэль, выпустивший было пар, пришел в бешенство снова. Пришлось пристыженно молчать и кивать, глядя, как тот, вышагивая по комнате Ноя, бурно всплескивает руками и обращается то к бюсту Уолта Уитмена, будто призывая его к ответственности, то персонально к Льюису, уж точно призывая его не искать приключений на зад. — А если бы этот дилер что-то попытался тебе сделать? — наконец спросил Клод Натаниэль, устав отчитывать Льюиса на повышенных тонах, что получалось у него посредственно, и сел рядом на край криво заправленной кровати. — Тони успел вовремя. У него была бита. — Льюис пожал плечами. — Ну и… Он замолк, неловко почесав в затылке. Врать Клоду Натаниэлю он не умел, но недоговаривать — другое дело. А внутреннее чутье подсказывало: не стоит лишний раз упоминать осколок стекла, тем более что Льюис выбросил его на парковке бара «У Френсис». Льюис достаточно сегодня игнорировал внутреннее чутье, чтобы не прислушаться к нему и сейчас. — Я умею за себя постоять, — уклончиво произнес Льюис. — Это не значит, что нужно всегда полагаться только на себя. — Клод Натаниэль нахмурился. В его голосе отчетливо прозвучало то, что Льюис списал на ревность: — И почему ты написал Тони, а не мне? — Ты был занят физикой, — ответил Льюис, решительно покачав головой. — Мешать тебе? Ага, нет. — Лью! — Клод Натаниэль с силой потер межбровье одним из перстней и уставился на Льюиса между пальцев со смесью непонимания и ярого осуждения. — Я бы все бросил! — Вот именно, — с нажимом произнес Льюис. — Последнее, что ты должен делать — бросать все, бросать физику, Эстер и что вообще угодно — и нестись на помощь идиоту, который решил, что молочные коктейли ночью в дыре на другом конце города не означают волшебных кексов и сдавшихся сломанных питчеров, которые… Льюис, чуть не захлебнувшись воздухом, не закончил. Все в нем кипело и надрывалось после встречи с Кираном. Но не потому, что ему предложили то, чего он не хотел. Просто он не мог вытравить из памяти пустой, потухший взгляд темно-синих глаз. Лопасти мясорубки, среди которых Киран застрял. Льюис не мог смириться с тем, что он сдался без боя — даже если смирился сам Киран. Не мог простить ему брошенный на полпути талант. «Азарт я не разучился чувствовать… и желание побеждать». Разве это не повод жить тем, что дорого, несмотря ни на что? Льюис не был на месте Кирана, не мог представить себя сломленным, не мог представить себя без бейсбола. Но он почувствовал даже сквозь вонь горячего масла, пролитого пива и горечь несбывшихся надежд, что Киран, пусть и глушил в себе отчаянно каждый проблеск, — все еще тоже не мог. — Мы должны вернуть Кирана в строй, — сказал Льюис твердо. — Ты что, — возмутился Клод Натаниэль, чуть не шлепнувшись с края кровати на пол, — от Конни заразился? — Он отлично играет, — упрямо продолжил Льюис свою мысль, — травма повлияла на выносливость, но не на талант. Мало ли в МЛБ реливеров, которых выпускают всего на один иннинг, потому что они могут противостоять лучшим бэттерам противника, потому что они — гении своего дела? Киран должен попытаться! — Малыш, как ты собрался его убеждать? — Клод Натаниэль всплеснул руками, плетеные браслеты на его запястьях сбились под рукава объемной флисовой рубашки в клетку. — Он ест свои кексы, и никто до сих пор не смог его вразумить — Конни пытался. Тони тоже. — Конни в курсе? — с неприятным изумлением переспросил Льюис. — Только что он сделает? — Клод Натаниэль разочарованно закатил глаза. — Киран знает, когда прекратить, чтобы не засветиться при первой же проверке. Как бы печально это ни звучало… — Он покачал головой, и длинные светлые локоны выбились из-за ушей ему на лицо. — Конни не может надавить на Кирана в том, что не касается бейсбола. Он играет и не саботирует, выкладываясь по полной, во время игр он чист — Киран делает все, чтобы от него отстали. — Этого недостаточно, — возразил Льюис. — Мы это изменим. — Мне бы твой оптимизм, — протянул Клод Натаниэль. Судя по отрешенному взгляду, направленному куда-то в сторону книжных полок, он ненадолго задумался о своем. — Помнишь, — настойчиво вернул его к реальности Льюис, — ты обещал пойти со мной на сторону победителей? Клод Натаниэль улыбнулся краем губ. — Помню. Я все еще в деле. Льюис знал. Видел, сколько времени Клод Натаниэль, несмотря на кучу личных, учебных и рабочих дел, проводил в зимнем павильоне. Видел твердые старые мозоли на его ладонях. — Мы все должны быть в деле, — поправил Льюис. Он вспомнил про Грега Сэлмана, который прямо сейчас, быть может, тренировал свою команду в Иллинойсе до кровавого пота, надеясь отправить «Охотников» на дно турнирной таблицы. Они просто не имели права дать его бейсболу победить. — Баллок меняет тактику. В этом сезоне мы будем тащить не силами отдельных мощных звеньев — пора укрепить каждое в этой цепи. — Уверен, Сэлман в восторге от твоих метафор, — сказал Клод Натаниэль, хихикнув. — Да иди ты. — Льюис улыбнулся тоже, почувствовав, как ослабло напряжение в груди, и пихнул его в бок. Клод Натаниэль тотчас приобнял его, окутав запахом апельсиновых духов, и попросил серьезно: — Больше не скрывай от меня такое, ладно? — Он произнес куда более робко, чем обычно: — Я же твой друг. — Ты мой лучший друг, — поправил Льюис, ткнув его в нагрудный карман флисовой рубашки. Клод Натаниэль крепче стиснул пальцы на его плече. — Не буду.

***

Накануне экзамена по математике Льюис нервничал втрое сильнее обычного. Без конца решая задачи, он сгрыз два карандаша и почти целиком съел ластик в виде стаканчика мороженого, искренне надеясь, что у Клода Натаниэля этого барахла навалом и он не заметит пропажи. Немного успокаивало, что Тони, которому тоже предстояло сдавать математику в четверг утром, чувствовал себя на редкость расслабленно: он только и делал, что болтал с Гамильтоном по телефону, обсуждая линьку Людовика, тюнинг байка и вкусовые качества спаржи. Глядя на пугающую похабную улыбочку Тони, развалившегося в кресле в учебной комнате, Льюис начинал подозревать, что под спаржей подразумевалось нечто иное. Да и, выяснив, что у Тони нет проблем с математикой, Льюис, позволивший было себе ослабить обороты подготовки, начал паниковать еще крепче. В четверг Льюис впервые за последнее время вскочил в пять утра, не в силах уснуть обратно до выставленного на восемь будильника. Перечитал проблемные параграфы учебника, спустился на кухню, позавтракал яичницей с беконом и успел трижды пройтись от нечего делать по пустым коридорам спящего корпуса. На третьем кругу ноги сами принесли его в раздевалку. Льюис остановился под потрескивающей лампой в глубокой задумчивости. Несмотря на прямой запрет помечать шкафчики снаружи отличительными знаками, Клод Натаниэль прицепил в уголке своего мелкую наклейку с мордой кота. Марк выцарапал по синей краске тонко и почти незаметно «Здесь был Ма…», бросив отметку на полуслове. Дверца шкафчика Ноя безошибочно угадывалась среди прочих по внушительной вмятине от прилетевшего в нее кулака. Льюис не собирался заглядывать внутрь до тех пор, пока Ной не скинет ему фотографию обратного билета из Сан-Диего. Но желание отвлечься от переживаний за экзамен и растянувшаяся во времени тоска перевесили установку ждать. Льюис взялся за замок и прокрутил все четыре колесика, выставив пароль — 1610. По телу прошлась волна холодка. Эта дата. День рождения Адама Сэлмана. Ной пускал Льюиса туда, куда немногим удавалось заглянуть. Под кожу, прямо в душу. Из-под приоткрытой дверцы шкафчика вывалилась стопка фотографий, туго перетянутая канцелярской резинкой. Льюис сел на пол возле шкафчиков, скрестив ноги по-турецки, и развязал фотографии. Сверху стопки болтался старый и изрядно потрепанный временем стикер, на котором косым и резким незнакомым почерком было нацарапано послание с кучей ошибок, зеркально отраженными буквами и дважды повторяющимися слогами — Адам был дислектиком: «Нойлс, ты ЗОНУДА. Купи гозеровку набратном пупути. ПАЖАЛУСТА. А.» Под стикером обнаружился еще один, посвежее, ошибок в нем было меньше, из чего можно было сделать вывод, что к выпуску из школы Адам частично выправил навыки чтения и письма. Сердце Льюиса мучительно сжалось. «Люблю эту фотку. И тибя тоже, хоть ты и идеота кусок. А.» Льюис отлепил стикеры. На фотографии Ной спал в гамаке, прикрывшись от солнечных лучей раскрытым томиком стихов Китса, а Адам, снимая себя на его фоне одной рукой и хитро улыбаясь в камеру, другой держал раскрытые ножницы у веревки, которой гамак крепился к дереву. Перевернув фотографию, Льюис обнаружил ответ круглым крупным почерком Ноя: «Тебя. Идиота. Прости, ты в курсе, что я зануда — я всегда бесил тебя исправлениями, пусть это от тебя почти не зависело. Не изменяю своей традиции. И кстати — ту веревку ты так и не разрезал. Люблю тебя. Я бесконечно тебя люблю». Льюис вытер набежавшие слезы рукавом черного свитера. В груди сжался тугой комок, мешающий ровно дышать. Стикеров в стопке больше не было. Но на обороте почти каждой фотографии Ной оставил послания Адаму. На следующем снимке Ной, с волосами еще длиннее, чем сейчас, заплетенными в тугую темно-рыжую косу, сидя на стуле в зале ожидания частной клиники, угрюмо показывал неприличный жест в камеру. Комментарий на обратной стороне гласил: «В тот день я твердо решил, что подцепил что-то от Эвана. Это был мой самый первый раз (иронично, как сказал бы наш пастор) — и я был так напуган, что отец узнает. Пришлось бы просить у него денег на лечение, но для начала — ему открыться. А я бы тогда скорее остался без члена, чем сказал ему, с кем был в те выходные, когда он летал в Техас. Ты вызвался пойти со мной, хотя я не просил. Выяснилось, что меня покусали муравьи, когда мы были в походе. Дурацкая история и впустую просранные сверх страховки тридцать баксов. Ты сфотографировал меня и сказал “Для истории. Запомни это облегчение”. Я помню. Помню, как ты меня поддержал». Были и короткие заметки. «Катались на лодках во Фремонте. Жаркий, чертовски долгий август», — на снимке сидящего на мостках Адама, повернутого к камере светло-рыжим затылком. «Твои первые шаги! — на обороте старой фотографии с маленьким Адамом, который нетвердо стоял на ногах, удивленно уставившись за камеру, на того, кто его снимал. — Я этого не помню, конечно. Но я точно уже бегал вовсю». «Твой первый синкер». Льюис усмехнулся. Подросший Адам на фотографии был смазанным, потому что, видимо, пытался удрать подальше, размахивая руками. Зато камера отлично выхватила разбитое оконное стекло. «Мама и ее муж. Последнее Рождество, когда она нам что-то прислала — и приложила эту фотографию. Я ее плохо помню, а уж ты, наверное, не помнишь вообще. Почему мы никогда об этом не говорили?» Льюис уставился на рыжую женщину в обнимку с высоким тощим мужчиной: оба ослепительно улыбались в объектив, стоя рядом с богато украшенной елкой. Под ребрами сдавило ощутимее. Глядя на нее, беззаботно бросившую прошлое вместе со всем плохим, но и вместе со всем светлым, включая своих сыновей, Льюис подумал, что куда проще не представлять, как выглядит твоя мать, чем видеть последнюю ее весть перед тишиной. Знать наверняка — она счастлива где-то там. Счастлива, не вспоминая о тебе. Среди фотографий, которые Льюис рассматривал, потеряв счет времени, было еще много других. Забавных, совместных официальных и совместных дурашливых, отдельных фото Адама и отдельных фото Ноя, снимки мест, где они побывали вдвоем. Льюис вздрогнул от удивления. Почти у самого конца стопки он наткнулся на фотографию с собой. На снимке он — хотя с такого расстояния сложно было угадать наверняка — вдоль одного из дальних рядов трибун шел в сторону лестницы. На электронном табло стадиона, попавшем в кадр, высвечивалось время. Ровно пять. «Это Льюис Маккласки, новый питчер нашей команды, — подсказала надпись на обратной стороне. — Он опоздает, потому что пройдет три минуты, пока он спустится. Я еще не знаю, что прощу ему это. Зачем я сделал этот снимок? Ты бы точно настоял, чтобы я его сделал. Для истории». Льюис нашел себя и на следующей фотографии. Бетонные мостки у Мичигана в ночь посвящения. Он сидел на снимке поверх подложенной новой формы в полиэтиленовой упаковке, уставившись на темную воду — наверное, снимок был сделан с телефона за пару секунд до того, как рядом опустится Таннер и спросит, придурки ли они, что вытащили Льюиса посреди ночи из кровати? Комментарий на обратной стороне оказался лаконичным: «Учусь дышать заново». На следующей фотографии Льюис спал на полу библиотеки в общаге чирлидерш, подложив под голову спортивную куртку. Волосы разметались по лицу и пыльному полу. Только Ной, пожалуй, мог решить, что это достойно отдельного снимка. Изображение было мутным: Льюис припомнил, что в ту ночь и телефон Ноя выглядел так, будто с трудом пережил крепкий удар о стену. «Лунный свет на пыльном полу». И последняя фотография. Сделанная случайно, когда Ной хотел показать ему отрезок их матча с «Драконами», но открыл камеру и ткнул не глядя по экрану. Снимок вышел дурацким — Ной лежал рядом и, похоже, собирался засмеяться, а Льюис открыл рот, чтобы возмутиться, что ему и так мало места на подушке. «Это твой брат-зануда и его парень. Ты видел его на отборочных тем летом. Вы оба упрямые — уверен, вы бы друг другу понравились. Вы бы много спорили, но я знаю, что ты полюбил бы его, потому что он замечательный и потому что в твоем сердце было так много комнат. Мне жаль, что некоторые из них уже никогда больше никто не заселит. И я горд тем, что мне достался один из ключей. Продолжаю бесконечно любить тебя в моей новой жизни. Прощай, Адам. Прощай, кролик». Слезы градом катились по щекам. Сотрясаясь, Льюис быстро прижал рукав свитера к лицу, боясь намочить фотографии. В этом импровизированном альбоме было столько боли и света, что чувствам, которые Льюис пропустил под ребра, было безбожно там тесно. Он еще долго сидел на полу у шкафчиков, приводя дыхание в норму. «В новой жизни. Я — его новая жизнь».

***

Экзамен по математике Льюис писал на полном автоматизме. Эмоционально выпотрошенный, у двери аудитории он уже не думал о том, на какой балл сдаст, — только о том, чтобы пытка числами поскорее закончилась, и он мог наконец рвануть в корпус, набрать номер Ноя и сказать, что заглянул в его шкафчик. Впрочем, стоило перевернуть бланк и взяться за ручку, Льюиса настигла новая, куда более отрезвляющая мысль. Как бы сильно ему ни хотелось сейчас слышать голос Ноя, их новая жизнь стояла превыше всего. Где они не только вдвоем. Где они играют в бейсбол, рвутся к победе, тянут из темноты тех, кто застрял в ней в силу обстоятельств, которые не может перебороть — как сделал сам Льюис и обязательно сделает Ной. Если он не сдаст экзамен на приличный балл, плакала его стипендия. А значит, не будет Грин-Бэй, родного стадиона, игры вместе с «Охотниками» — игры вместе с Кираном. Не будет совместного обучения с Ноем и победы над Грегом в обозримом будущем. Он подставит себя, Клода Натаниэля и остальных, если немедленно не возьмет себя в руки. Поэтому, преисполненный твердой решимости выжать из себя все, что сможет, как делал это на поле, Льюис взялся за первый пример. Из аудитории он вышел в числе последних, несколько раз перепроверив свои ответы. Голова была тяжелая от перенапряжения, но это ни в какое сравнение ни шло с облегчением от мысли, что он свободен вплоть до истории, с которой, благодаря Таннеру и собственной предрасположенности, надеялся справиться в два счета. А следом его будут ждать каникулы — и возвращение Ноя. Рождество, впервые не омраченное мыслями о побеге. Перед выходом из учебного корпуса, пропустив вперед шумную компанию старшекурсников, вываливших с устного экзамена по английской литературе, Льюис притормозил и достал телефон. Один короткий звонок он мог позволить себе уже сейчас, чтобы выяснить наперед, будет ли у Ноя время поболтать перед сном. Дозвониться Льюис не сумел. Едва он набирал номер, как слышал сплошные гудки в трубке, будто Ной настойчиво его сбрасывал. Может, у него практическое занятие и он сильно занят? Льюис сунул телефон в карман зимней парки, одолженной из шкафа Ноя, а потому достающей ему до колен. Вышел на улицу и припустил в поднявшейся метели к корпусу общежития. Вскоре издалека показались прожекторные мачты и очертания стадиона в белой мелкой взвеси. Льюис подумал о фотографиях в шкафчике и о том, что Адам, должно быть, непременно бы сделал снимок для истории. С местом, которое дорого, на долгую и добрую память. Пришлось остановиться и достать телефон. Кадр не передал и на десятую долю тех нежных чувств, которые Льюис питал к своему дому, но комментарий Ноя на обратной стороне точно поможет запечатлеть нужные эмоции и унести их в будущее. Однажды он не пробежит больше по этой тропинке, торопясь в теплый холл, к ряду девяти крючков с подписанными именами и позициями на поле. Однажды, может, ему приснится его прошлая жизнь, и он проснется с легким сердцем, зная, что все случилось не зря. Быстро добравшись до корпуса, Льюис взбежал по ступеням крыльца и, отряхнув ботинки на коврике, толкнул тяжелую дверь. — Сдал? — спросил Марк, как раз проходивший мимо, притормозив в холле и широко улыбнувшись. В руках у него была нераспечатанная упаковка красных пластиковых стаканчиков, а на плече — сумка, туго набитая снеками. — Да. Надеюсь, там не ниже «В», — выдохнул Льюис, расстегнув парку. Он кинул взгляд на стаканчики в руках Марка, расслышал далекий смех из коридора, ведущего к кухне, и спросил изумленно: — Мы что-то празднуем? — Да, приятель, — рассмеялся Финнеас, появившись следом за Марком с бутылкой шампанского в руке и в наспех натянутой поверх пижамы толстовке, будто его из кровати посреди выходного от учебы дня дернули безотлагательные новости. — Мы что-то празднуем. Льюис понял еще до того, как обернулся на ряд подписанных крючков. Сердце забилось чаще. На крючке Ноя висела мокрая от подтаявшего снега куртка.