Бегущие домой

Вечером того же дня Конни, выспавшийся и настроенный решительно, посадил Льюиса в гостиной и предложил вместе составить индивидуальное расписание. — Получается, — обрадовался Льюис, увидев незакрашенные секции в графике, — я свободен в дневные часы? Конни посмотрел на него критически поверх исписанных тонким почерком листов. Взгляд у него получился пронзительный, точь-в-точь как у Баллок. — Кажется, — уточнил Конни вкрадчиво, — ты забыл про учебу? Льюис действительно успел забыть в суете про начало нового семестра. Пусть администрация оставалась лояльна к спортсменам, даже тот обязательный минимум для первокурсников, который Конни распечатал и внимательно изучил, отнимал все не занятое подготовкой время. Когда Конни внес учебные часы в график, свободным от тренировок, зубрежки и лекций у Льюиса осталось лишь небольшое окно перед ланчем в среду. — У тебя или у меня? — спросил Ной на следующий день, увидев копию расписания Льюиса на общем стенде в гостиной. — О чем ты? — недоуменно спросил Льюис, засмотревшись на график Дилана. Судя по критически малым промежуткам между занятиями, Дилан собирался хорошенько поднатореть в искусстве телепортации. Вместо ответа Ной ткнул пальцем в свой лист, прикрепленный в левом нижнем углу. В нем тоже значилось окно перед ланчем в среду, и до Льюиса медленно начало доходить, почему Конни так долго думал над списком, прежде чем наконец перенес его индивидуальную тренировку с Харпером на четверг. — Серьезно? — спросил Льюис, чуть не задохнувшись от смущения. Конни ни слова ему не сказал. — Добро пожаловать в подготовку к весеннему сезону, — с ухмылкой отозвался Ной. — Скажи спасибо, что это вообще есть в расписании. Кстати о нем. — Ной взял Льюиса за руку и, повернув, посмотрел на его часы. — Мне пора в зал. Встретимся позже? — В среду? — съязвил Льюис ему в спину и услышал звонкий смех Ноя, донесшийся уже из коридора, но вынужден был признать, кинув последний взгляд на расписание: если захочет, а он захочет, ему придется привыкнуть. — Стоп, — скомандовал Харпер посреди индивидуальной тренировки в четверг. — Остановись, Маккласки. В семь утра они были одни в зимнем павильоне. Льюис слышал лишь характерный мерный гул пушки для подачи мячей и столкновение редких из них с собственной битой. Бам. Промах. Бам. Промах. Промах. Промах. Бам… Харпер выключил пушку, и все резко смолкло. Льюис опустил биту и вытер потный подбородок о плечо. Не слышно стало даже ветра, плывущего по покатой крыше павильона. Только звук собственного интенсивного дыхания: Харпер методично пытал его серией отбиваний, не меняя скорости подач. Накануне Льюис опасался, что Харпер продыха ему не даст от замечаний, но тренировки с ним, как оказалось, убивали другим — скучнейшей на свете рутиной. Показав Льюису технику в самом начале, Харпер не проронил ни слова за целый час. Молча наблюдал за ним из-за сетки и, отмирая, кивал, лишь когда мячи кончались, и Льюис спрашивал, заряжать ли пушку заново. Теперь Харпер велел остановиться. — Ты играешь как зверь, парень, — произнес он. Его губы скривились в подобие скупой усмешки. Льюис счел бы это за комплимент, но в тоне Харпера не прозвучало и отдаленного намека на похвалу. — Играешь, будто бейсбол — твоя жизнь, — добавил Харпер, натянув черную кепку на голову и прикрыв намечающуюся лысину. — Да, сэр, — отозвался Льюис без лишних раздумий. Бейсбол — единственное, что доставляло ему радость и дарило вкус жизни на протяжении долгих лет. Он бредил игрой — тогда и сейчас. Рука чувствовала себя неуютно без мяча. Даже воздух на поле был другим. Насыщенным, правильным. «У меня есть что дать ему взамен бейсбола», — сказал Лиам осенью на крохотной кухне его дома в Милуоки. «Ты придумал способ дышать без кислорода?» — спросил Ной и оказался прав. Льюис не видел будущего без игры. Он ею жил. — Плохо, — ответил Харпер. Прищурился, вычитав, видно, что-то протестующее во взгляде Льюиса. Улыбка шире расползлась по его лицу. — Ну-ну, Маккласки. Ты любишь бейсбол, ты им дышишь, но этого недостаточно, а иногда — идет тебе во вред. Ты привык к полю, привык к этим запахам, звукам, к работе мышц. Уверен, если тебе завязать глаза и раскрутить тебя в аутфилде, остановившись, ты безошибочно махнешь на питчерскую горку. Ты знаешь игру как свои пять пальцев. — Харпер шагнул к нему, просунувшись в брешь в сетке. — Это твой дом. Никому не понравится, если к тебе на порог запрется чужак и начнет говорить, что ты должен думать головой, прежде чем поставить любимую чашку на стол — думать про угол, под которым ручка повернута относительно микроволновки, о силе, с которой дно кружки опускается на столешницу, о том, что с кружкой происходит, когда ты отвернулся. Это же так естественно для тебя. Ты с этой кружкой разве что не спишь. С какого хрена тебе думать про углы и ее положение в пространстве? Ты привык полагаться на интуицию и на привычку, ведь твоя рука сама машинально схватится за ручку, если в горле пересохнет. Ты не ошибешься с тем, чтобы сделать глоток… Но тебе пора взглянуть на бейсбол с другой стороны. Льюис промолчал. Он с трудом представлял, как отнестись к игре иначе. — Это не значит, — произнес Харпер вкрадчиво, — что ты должен забыть про свою любовь. Она всегда с тобой. — Он с силой похлопал Льюиса по груди. — Вот здесь. А здесь, — Харпер коснулся указательным пальцем его мокрого виска, — тебе стоит помнить про гребаную чашку. Где ты ее бросил. Как ты ею воспользовался. Остался ли кофейный след на ободке. Куда смотрит ручка, когда ты отвернулся к окну. Спорт не только про любовь. И не только про старание — я вижу, что тебе его не занимать. Спорт про постоянство и хладнокровие среди хаоса неопределенности. Ты должен вызубрить наизусть все процессы, происходящие в твоем доме. Через сколько секунд вода потечет из крана. Как ток бежит по проводам, прежде чем попасть к тебе в розетку. Как скрипят пружины, если с размаху упасть на диван. Ты не просто живешь в этом доме и пользуешься им. Ты знаешь каждую мелочь до последнего торчащего гвоздя. Поверь мне, парень, так ты не потеряешь все при пожаре — но сможешь его потушить и не потерять ничего. — Харпер взял Льюиса за руку, в которой тот сжимал биту, и поднял ее выше, на уровень глаз. В ярком свете ламп зимнего павильона блеснул на бочонке логотип «Истона». — Каким бы скучным это тебе ни казалось, ты не только жилец в своем доме. Ты архитектор, строитель, дизайнер и тестировщик в одном флаконе. — Харпер хмыкнул, в его голосе появились нотки ядовитого веселья: — И тебе придется отрабатывать мои техники до тех пор, пока здесь, напротив пушки, когда мяч летит в одну и ту же точку, я не услышу сплошное «Бам-бам-бам»... Тогда я смогу быть уверен, что не единожды услышу этот звук на поле в условиях реального матча. Тогда я пойму, что твое отбивание не случайность и не везение — это ты поставил любимую кружку на стол, вышел за покупками и, встретившись со мной в очереди на кассе, рассказал про угол ручки и кофейный след на ободке. — Я понял, сэр, — ответил Льюис тихо, устыдившись того, что еще несколько минут назад умереть был готов со скуки. Пытался махать битой так, чтобы впечатлить Харпера одним первоклассным ударом вместо того, чтобы показать десять обычных подряд. — Молодец, — сказал Харпер, отпустив его руку. — Заряди еще мячей и, будь добр, принеси мне воды. — Он оттянул пальцем воротник рубашки-поло. — Давно не толкал длинных лекций. Теперь, в рамках набравшего обороты режима подготовки, они встречались с Харпером каждое утро, кроме среды, и почти каждый вечер перед отбоем. Иногда к ним присоединялись другие охотники, но чаще Льюис торчал с Харпером в зимнем павильоне один на один. Он по-прежнему считал проработку техник Харпера скучнейшим из возможных занятий. Но это не мешало ему продолжать. В начале бейсбольного пути Льюису приходилось полагаться на скупые и редкие — каждое на вес золота — корректирующие замечания тренеров, которым было плевать, что станет с ним, когда он покинет школьное поле, и на собственное рвение, чутье и интуитивное понимание игры. Он слишком долго лепил себя сам. Теперь каждый его шаг оценивали. Каждое движение подвергалось рассмотрению и критике. Каждый удар раскладывался на составляющие этапы и разжевывался вперемешку с теорией. С Харпером Льюис не только впервые учился играть на бите. Он будто учился играть в бейсбол заново, находя объяснение и подбирая подходящую формулу ко всему, что когда-то поймал на лету, не задумываясь, как именно применит на поле. Учился не просто чувствовать игру, как раньше, но понимать досконально. Пусть это было скучно. Пусть ладони гудели и обрастали твердыми мозолями. Льюис знал теперь, что любовь никуда не денется и не утихнет от бесконечных повторений. Что эта нуднейшая и тяжелая монотонная работа, ради которой он поднимал себя до рассвета и тащил в павильон после учебы, общих тренировок и бега, однажды поможет ему стать не просто выдающимся. Она поможет ему стать по-настоящему хорошим игроком. Бам. Промах. Бам. Промах. Бам. Бам. Промах… — Оставь гордость и амбиции в стороне. Мы не научим тебя бить хоумраны, — говорил Харпер терпеливо. — Мы научим тебя отправлять мячи не слишком высоко и не слишком низко и катить по аутфилду. Если мяч попадет в руки полевому игроку с воздуха — все, ты проиграл. Но если мяч коснулся земли и заставил противников броситься за ним — ты выиграл время, чтобы добежать до базы. Бег. Еще одно, с чем Харпер наседал на него так же рьяно, как на Дилана и Клода Натаниэля, которым не хватало скорости. — Вот ты отбил — и на мяч, покатившийся по газону, как коршун, бросается центральный аутфилдер, — не уставал напоминать Харпер. — Отлично? Нет. Ни черта подобного! Пока ты не бросишь биту и не донесешь свой зад на первую, а в идеале и на вторую базу и не займешь ее. Либо пока не дашь возможность бежать более удачливому товарищу, уже занявшему базу до тебя. В противном случае все было зря. Поэтому ты бежишь. Бежишь быстрее, чем когда-либо, Маккласки, да так, чтобы в прямой трансляции я видел твою перекошенную от напряжения рожу на весь, мать его, экран. И если я не досчитаюсь капель пота на твоем лбу и не увижу достаточно боли от перехода на сверхзвуковую скорость в твоих глазах — после матча ты будешь бежать вдоль границы штата Висконсин, привязанный к бьюику, за руль которого сяду лично я. Бег по стадиону после подъема. Бег по очищенным от снега дорожкам кампуса в перерывах между лекциями. Бег с командой перед общими тренировками. Бег с Ноем вверх и вниз по широкой лестнице на трибунах ночью, когда с губ на выдохах срывались облака пара, ярко высвеченные светом прожекторов, а ноги не помнили, когда не бежали вовсе. Бег даже во сне. Бам. Промах. Бам. Бам. Бам. Промах. Промах… Помимо индивидуальных занятий с Харпером Льюис не меньше занимался под началом Ноя. Оттачивал лучшие в своем арсенале синкер, каттер, фор-сим. Доводил до ума крученые кервбол и слайдер. Едва ли не с нуля подошел к освоению медленного чейндж-апа, вознамерившись довести его до автоматизма так же, как проводку мяча на бите. Ной взялся обучать его хитрому тактическому сплиттеру, заставлявшему мяч резко падать перед страйковой зоной, и сларву — тому же кервболу с разницей лишь в направлении подачи. — Ты играешь по-другому, — заметил Ной однажды, вернув ему мяч после сплиттера, — не так, как осенью. — И что поменялось? — спросил Льюис, сжав мяч в хвате для сларва. Дело было не в мозоли у основания большого пальца, но хват действительно воспринимался по-новому. Льюис пристраивал пальцы как привык, по-прежнему чувствовал вес и размер мяча как нечто естественное для левой руки, будто предназначенной для питчинга. Дело было, пожалуй, в том, что он думал и о процессе в целом, и о каждой детали в частности. Знал, почему пальцы лежат именно так относительно швов, и никак иначе. Понимал, как поменяется бросок, пусть даже это приведет к незначительному смещению траектории, если он усилит или ослабит хват, прижмет мяч ближе к ладони или оттолкнет к кончикам пальцев, контролируя момент вылета верхними фалангами. — Играешь четче, — сказал Ной, поправив кэтчерскую перчатку. — А стиль… — Он усмехнулся краем губ. — Стиль все тот же. Ты никому не дашь убить в себе тебя. Ни Харперу, ни мне. Поэтому мы оба не боимся давить. Ты примешь огранку, но не треснешь. — Ты что, только что сравнил меня с алмазом? — фыркнул Льюис с улыбкой, бросив ему мяч просто так — без уловок и техник. И ощутил вдруг, как дрожь недовольства этим движением прокатилась по телу. Он разучился бросать как любитель. Похоже, что раз и навсегда. Ему хотелось проникнуть в каждую секунду питча. С легкостью восстанавливать по памяти траекторию — любоваться ею или критиковать. Хотелось знать, что он может повторить столь же красивый бросок так, что ни одна компьютерная программа не покажет разницы. Или не повторять столь же слабого броска впредь. Но не бросать на удачу. — Уверен, тебе понравилось это сравнение, — весело откликнулся Ной, перехватив мяч перчаткой. — Мне понравилось, — согласился Льюис спустя полчаса тренировки, когда в павильон подтянулись Тони и Дилан, а они с Ноем сделали перерыв и пошли за водой. Льюис спрятал усмешку, вытерев лицо краем джерси, и предложил: — Повторишь в среду? — Боже, какой же ты засранец! — Ной подтолкнул его плечом и обжег смешком в ухо на выходе из огороженной сеткой зоны. — Тебя заводит собственное великолепие? — Я не говорил этого, — фыркнул Льюис, еле сдерживая смех, и пихнул его в бок. — Но именно это ты и имел в виду, — поддел Ной, обернувшись воровато, прежде чем хлопнуть Льюиса по заднице кэтчерской перчаткой и проговорить с придыханием: — великолепный Льюис Маккласки. И снова бег. Прыжки со скакалкой. Упражнения с битой без мяча. Замахи. Тренировка с битой и мячами, летящими из пушки на повышенной скорости. Бам. Промах. Бам. Бам. Бам. Промах. Бам. В следующую среду Льюис и Ной все полтора часа свободного времени проспали как убитые на диване в гостиной. Сидя и притеревшись друг к другу плечами напротив включенной плазмы со старой записью одного из матчей золотого состава «Охотников». В таком положении их и застал Клод Натаниэль, вернувшийся в корпус после сдвоенной физики. — Который час?! — проснувшись, встрепенулся Льюис и, нечаянно врезав Ною локтем в бок, разбудил и его. Мутный взгляд Ноя, мгновенно отлипшего от диванной спинки и севшего ровно, намекал, что Ной вряд ли бы в ту же секунду с уверенностью ответил, какой на дворе год. — Время ланча. — Клод Натаниэль кинул пульт обратно на диван. Похоже, Льюиса разбудила тишина, пришедшая на смену бодрому голосу комментатора. Клод Натаниэль трагически покачал головой, изобразив лучшее из своих наигранно удивленных лиц. — Вы двое… просто неисправимые задроты. Бам. Бам. Бам. Бам. Бам. Промах. Бам. Дилан и Клод Натаниэль начали бегать с ним по утрам. Дилан выдыхался чуть быстрее, замедлялся и наконец останавливался, обессиленно упираясь руками в дрожащие колени. Клод Натаниэль терпел и стоически отбегал с Льюисом его норму. Но с каждым утром дистанции, которые брал Дилан, становились длиннее. Льюис заметил изменения в его графике на стенде. Вместо нескольких необязательных факультативов в его расписании появилось больше индивидуальных тренировок с Харпером и одна общая, которую Дилан обыкновенно пропускал. — Думаешь, — спросил Льюис у Клода Натаниэля в раздевалке, покосившись на Дилана, стягивающего насквозь мокрую джерси в противоположном углу, — он сожалеет? Что вычеркнул пять учебных часов? — Думаю, — серьезно сказал Клод Натаниэль, собрав светлые волосы в высокий хвост ярко-розовой резинкой, — он сделал выбор. В пользу того, что дороже ему сейчас. Бам. Промах. Бам. Бам. Бам. Бам. Бам. Бег. Скакалка. Силовая тренировка. Финнеас, разгуливающий по корпусу с битой. Марк и Конни, синхронно крутящие педали велотренажеров до тех пор, пока Марк не скажет «Пас!», а Тони, цокнув, не передаст украдкой ржущему Таннеру мятые пять баксов. Работа в паре с подающим Кираном. Пробежка вместе с Родериком на математику без опоздания под зарядившим мокрым снегом. Общая тренировка. Игра в перец. Еще одна общая тренировка на улице. Бег с Ноем по лестнице вверх-вниз в свете прожекторов, разбавляющих ночную темноту, и короткие переглядки на пересечении посередине. — Сегодня на питчинге, — от Баллок или Тома в коридоре мимоходом. — О нет, парень, украду тебя на биту, — от Харпера на повороте к раздевалке. — Твой, — сонный шепот Ноя ранним утром, тяжесть его тела и теплый поцелуй в уголок губ, пока он тянется к тумбочке вырубить будильник Льюиса. — Доброе утро. — Твой, — шепот Льюиса и поцелуй вслепую под попытку не глядя выключить будильник Ноя во вторник и воскресенье, когда подъемы в его расписании приходились на полчаса раньше. — Просто сбрось меня с себя, окей?.. Не могу пошевелиться. Бам. Бам. Бам. Бам. Бам. Бам. — Покажи мне красивую линию, Маккласки. Бам. Бам. Зачеркнутые даты в календаре, красные карандашные крестики, плавно подбирающиеся к жирно обведенному дню первого выездного матча. — Две с половиной недели, — напоминание от Тома за завтраком в воскресенье. — Просмотр прошлогодних матчей «Орлов Хьюстона» и «Остин Рейнджерс» обязателен, — настойчивое требование Баллок в понедельник утром. — Две недели ровно… — в среду перед ланчем от Ноя. Многозначительный долгий взгляд. — Ты сейчас думаешь о том же, да? — Да, — твердый ответ Льюиса и протянутый диск с записью матча «Орлов». Потому что это они. — Я люблю тебя, ты в курсе? — Начинаю догадываться.