Бегущие домой

Стрелки на циферблате настенных часов на мгновение показали ровно полдень, и секундная тотчас поползла дальше, отмеряя круг новой минуты. Сама Линда пользовалась электронными, а часы со стрелками в кабинете Тома из раза в раз отсылали ее далеко назад, к школьным воспоминаниям. Она до сих пор очень живо помнила, как мелкой соплячкой высиживала последний урок, подергивая ногой и закусывая щеку с внутренней стороны. Мучительно ожидая, когда стрелки таких же белых круглых часов над дверью лениво, будто специально удерживая ее за партой, доползут до нужных делений. Тогда класс наполнится трелью звонка, и она вскочит с места с единственной мыслью — поскорее оказаться с девчонками на бейсбольном поле, пока его не займет команда парней. Многое стерлось из памяти под давлением лет, но это настойчивое стремление не забылось, как однажды померкло воспоминание о первой школьной влюбленности. Забавно. Она еще остро помнила, какой пыткой оборачивался учебный день, если существовала хоть малейшая возможность отбить поле под тренировку женской бейсбольной команды. Но не могла ни назвать имени первого бойфренда, ни нарисовать себе мысленно его лицо. Спустя столько лет она вновь чувствовала настойчивый зуд стремления, которое открыло перед ней двери в профессиональный спорт. Правда, уже не в себе. — Спасибо. До встречи в пятницу. — Том положил трубку и откинулся на спинку массивного рабочего кресла. Потер переносицу под дужками очков и шумно выпустил воздух из-под надутых щек. «Облегчение», — распознала Линда. Она позволила себе расслабиться тоже, удобнее устроившись в кресле напротив рабочего стола Тома. Брошенная на полпути подростковая драма больше не занимала ее, как и во время телефонного разговора, к которому Линда старательно прислушивалась: книга соскользнула с колен и захлопнулась на полу под ее ногами. — Три дня игр с «Орлами Хьюстона», — сказал Том, не дожидаясь вопроса, и посмотрел на расписание, закрепленное на большой магнитной доске, заслонившей почти все окно. Том не раз за последние дни переделывал его и дополнял, но в финальной версии не осталось карандашных исправлений. Том не терпел беспорядка. Даже если речь шла о том, чтобы заклеить одну из множества секций крохотной прямоугольной бумажкой с изменившимся временем матча. — Еще через неделю две игры с «Остин Рейнджерс», но руководство Хьюстонского разрешит нам остаться в Техасе и тренироваться на их поле, пока сами они отправятся в Оклахому. — Том снова потер переносицу. — Все-таки куда удобнее обойтись без переездов в этот период, учитывая, что сразу после второго матча с «Рейнджерс» мы вылетаем в Калифорнию. И нам позарез нужна теплая погода Техаса. Линда помолчала недолго. Она знала, сколько сил, времени и нервов Том потратил, чтобы скроить существующий график. Что руку здесь приложил и Дилан — его идеей было сделать безумный крюк из Техаса в Калифорнию на самом старте. Том согласился: эта игра показалась обоим необходимой в рамках построенной стратегии. Там, где начинались цифры, голый расчет и статистика выигрышей на выездных матчах, Линда оставалась в стороне. Не то чтобы это задевало ее или беспокоило. Ее задача — привести команду к победам. Задача Тома — дать ей тех противников, которых посчитает нужными, чтобы сложить процент побед в максимально возможный рейтинг среди студенческих команд. Но кое-что понимала и она. — Во сколько нам обойдется использование их поля? — спросила Линда, дав Тому пару минут тишины, чтобы проследить взглядом все секции расписания и, беззвучно шевеля губами, совершить лишь ему известные подсчеты. — Укладываемся в бюджет, — отозвался Том туманно. Линда уперлась в его лаконичное «Укладываемся» как в непреодолимую стену: дальше Том вежливо, но решительно ее не пускал. Финансовая сторона вопроса оставалась целиком и полностью под контролем Тома. Линде приходилось лишь догадываться, сколько бессонных ночей Том провел над распределением бюджета: администрация урезала их финансирование на треть, а траты росли вместе с амбициями пробить себе путь в Мировую серию. — «Орлы» заняли двадцать третью строчку в прошлом году, — произнесла Линда, переведя разговор в привычную и понятную ей плоскость. — Они играют на совершенно другом уровне. — Мне нужна одна победа, Линда, — сказал Том, продолжая вглядываться в расписание. — Одна из трех. — А нашим парням нужны все три, — сказала Линда в ответ. Том обернулся на нее, и они одновременно улыбнулись. — Сколько раз у нас случались подобные разговоры? — спросил Том на растроганной и печальной ноте. — Каждый раз, — хмыкнула Линда. Их ждало пятьдесят две игры в ближайшие три месяца. Если пробьются на турнир своей конференции, если следом попадут в Мировую серию — и того больше. Для статистики и планов, расписанных на бумаге, ничего не значили три отдельные игры. Для веры же ее парней, которая только окрепла, имел значение исход каждого матча. Но Линда ясно понимала: именно теперь, замахнувшись на небывалый результат, они не смогут позволить себе роскошь переживаний. Если потеряют почву под ногами, им придется взлететь, но продолжить путь. Ставки слишком высоки. На этот раз они возьмут все или все потеряют. — В пятницу бросим на «Орлов» лучших, — сказала Линда. Пожалуй, это был их единственный шанс на победу. Вывезти спонтанностью, не дать противнику сориентироваться и приноровиться, потому что на второй и третьей игре профи вроде «Орлов» не сделают прежних ошибок. — Блада, Сэлмана, Прайса и Грейса в линейке отбивающих разбавим скоростью Янга, Хиклинга и Уэлша. — Пустим быстроногих вперед, — согласился Том. — Если не станем занимать базы — застрянем на месте. — Блэтчер бьет однообразно, но бьет стабильно, — продолжила Линда, — а теперь и неплохо берет дистанцию от базы до базы. Если будет отбивать после Хиклинга, Хиклинг с его помощью может в два хода совершить полную пробежку. — Если же Хиклинг застрянет на третьей, а Блэтчер, пожертвовав собой, вылетит, нас подстрахует Винтер… — предположил Том, схватив ручку и сделав несколько пометок в раскрытом блокноте. Линда глубоко вдохнула и решительно озвучила то, что наверняка уже приходило Тому на ум: — Маккласки нужен мне на питчерской горке столько, сколько протянет. Дольше, чем когда-либо. Ной натаскал его на восемь видов бросков. Два — абсолютно новые в его арсенале, и потому не такие результативные. Но пусть покажет их все. В субботу на поле он не выйдет, но я хочу, чтобы в пятницу он сыграл так, будто играет в финале Мировой серии. Том резко прекратил писать. Ручка выпала из его руки. Вместо нее Том, хмуро сдвинув брови, машинально схватился за блокнот. — Мы раскроем все карты, — пробормотал он и отбил по столу нервный мотив краем блокнотной пружины. — Не оставим Льюису никаких уловок на будущие игры. Запись матча разберут на составляющие. Его броски и стиль изучат вдоль и поперек... — Том не стал скрывать собственных опасений: — Ради одной игры мы пожертвуем его непредсказуемостью — пока еще можем ее использовать. Это дорого нам обойдется. — Ты сказал, тебе нужна одна победа из трех, — возразила Линда. Хоть и была отчасти согласна с ним, она верила своему чутью. Оно столько раз выручало ее. Благодаря ему она стала одной из немногих женщин-тренеров мужских бейсбольных команд. — Это будет она. Первая игра против «Орлов». Больше мы их не победим. Том молчал. Может, впечатление на него произвел тон, которым Линда это сказала, а может, сам прогноз. — Значит, — наконец произнес Том глухо, оставив в покое блокнот, — мы рискнем. Сделаем по-твоему. — Это будет жесткая игра, — пробормотала Линда честно. — Будем бить и бежать. Обороняться что есть сил. Играть как чокнутые. Раскрывать карты и не осторожничать… Ее прервал резкий стук. — Заходи, — прокашлявшись и выпрямившись в кресле, пригласил Том. Дверь открылась, на пороге показался Дилан. Судя по эластичному бинту на запястье, легкая травма, полученная на прошлой тренировке, все еще его беспокоила. Заметив взгляд Линды, Дилан насупился, быстро опустил рукав клетчатой рубашки и спросил у Тома: — Вы звали, сэр? — Да. — Том открыл верхний ящик стола и достал пухлую папку. — Здесь данные по Луизиане. Посчитай, во сколько нам обойдутся перелет и проживание. Еще раз изучи статистику. Отметь мне все, что посчитаешь важным. — Хорошо. — Дилан подошел к столу и, старательно не глядя Линде в глаза, забрал у Тома папку. После он стремительно и молча вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь. — Не слишком ли много ответственности? — возмутилась Линда, стоило шагам Дилана растаять в коридоре. — Линда, его специальность — спортивный менеджмент, — мягко и без малейшего отголоска вины напомнил Том. — Сколько бы лишних предметов он ни брал и сколько бы ни соображал во всем подряд. Это его последний год. А это, — Том обвел рукой кабинет, намекая на то, чем занимался на должности, — его будущее. То, которое он выбрал. — Его будущее еще может быть связано с игрой на поле, — сказала Линда сквозь внезапно вставший в горле ком. — Ты намекаешь, — уточнил Том слегка оскорбленно, вздернув брови, — что оказаться на моем месте — полный провал? — Не прикидывайся, ты понял, о чем я, — сердито отозвалась Линда. — Я намекаю на то, что он хочет играть. Впервые. Сколько бы шансов ни упустил до того. Он имел полное право сделать это сейчас. Дилан попал к «Охотникам» не по своей воле, после долгого восстановления травмы ноги, которая навсегда убила его мечту о профессиональном футболе. Дилану не хватало спорта в крови настолько, что он выбрал быть связанным с ним хотя бы из-за кулис, поступив на спортивный менеджмент. Выбрал играть в незнакомую, неродную игру и вышел на чужое поле, чтобы удержать себя на плаву. Дилан долго и кропотливо привыкал к бейсболу. Учил его, словно математические формулы, применял его, как правила. Он не горел им. До тех пор, пока к «Охотникам» не присоединился Тони. Может, непосредственность, легкость и страсть, которыми Тони наполнял игру, всколыхнули в уголках души Дилана нечто нехотя забытое и закрытое под замком печали от прощания с футболом. Может, Тони показал Дилану, что бейсбол достоин любви. Линда не знала. Она почти ничего не знала о Дилане Блэтчере. И переживала за него подчас крепче, чем за остальных. Даже за Ноя ей приходилось волноваться меньше. С горячей головой и вспыльчивым нравом, но его настроения и мысли угадывались с первого взгляда или короткого разговора. Ной доверял Линде свою суть, и хорошие, и неприглядные стороны. В Ное она видела сына, которого никогда бы не смогла выпустить в мир сама. И Ной, как хотелось надеяться Линде, видел в ней временами мать, которой был лишен с самого детства. Отношения между ними то натягивались, как струна, то били по больному, то теплели и наполнялись бесперебойной любвью, на которую оба, не говоря о ней вслух, могли опереться — и черпать в ней новые силы. Но Линда всегда знала, чего ожидать от Ноя. С Диланом все обстояло иначе. Он навсегда рисковал остаться для нее книгой на незнакомом языке. Когда Линда тянулась к нему и пыталась взять часть его страданий себе и облегчить их, Дилан отталкивал ее и закрывался плотнее прежнего. Когда она намеренно дистанцировалась от него, он не бежал к ней, что срабатывало на Марке или Конни, и не искал ее поддержки. Она не понимала Дилана. Но то, что она видела в прошлом году с появлением Тони в команде, и те перемены, которые видела в Дилане сейчас, не обманывали ее чутья. Дилан пробрался кривой тернистой тропинкой, избежав широкой просторной дороги, по которой однажды прошла сама Линда, но оказался в итоге там же, где и она. Он любил бейсбол. Это была выстраданная любовь. И Линде истово хотелось, чтобы странный мальчик с большими глазами и счетной машинкой в голове почувствовал, как бьется гулко и непривычно сладко его сердце на поле после первой победы, к которой он сам приложил руку. — Он сыграет. — Том обезоруживающе улыбнулся. Зачастую он не понимал, что бейсбол про страсть, не только про цифры. Но иногда приятно удивлял Линду тем, что пытался. — Дилан еще поразит нас с тобой. — Том развел руками. — Как бы ты сказала… «Я это чувствую». Но он из тех молодых парней, кто смотрит в будущее дальше своих сверстников, поэтому заботится о нем сейчас — берет часть моей работы, хочет разобраться в процессах. — Том признался: — Немного напоминает мне меня. И тебя напоминает тоже. — Что? — переспросила Линда пораженно. Она бы не назвала двух других людей, так не похожих друг на друга, как она и Дилан. — Да-да, — рассмеялся Том. И сказал то, о чем Линда уже думала вскользь: — Пока ему дают играть, он всего себя без остатка отдаст на поле. Это не интрижка. Это долгая и очень надежная любовь к бейсболу — он ее в себе воспитал. Не всякий так сумеет.

* * *

Дилан бил уже второй час. В темноте и тишине, разбавленной собственными размеренными выдохами и звуками встреч летящих из пушки мячей с битой, весь мир казался Дилану стройным чередованием вибрации от ударов, волнами бегущей по рукам, и затишья в ожидании новой волны. Таннер говорил, в потоке подготовки и ожидании матчей бита может стать частью ведущей руки. И боль от отсутствия ее тяжести в руке фантомная, но оттого не менее реальная. Впервые Дилан почувствовал эту боль осенью, на втором матче с «Драконами», отложив биту на скамью. Но осознал и принял ее только сейчас. Как же его бесил бейсбол. Как же был нужен. Как глубоко под ребра забрался. Пророс корнями в самое сердце и пустил листья в легкие. «Ты снова», — сказала Скайлер на Рождество. В пять утра она вышла из дома в накинутом поверх пижамы халате и зимних сапогах, застав Дилана с битой в руках. Напротив сетки, растянутой между деревьями на заднем дворе в свете единственного фонаря. «Снова что?» — спросил Дилан. В пять утра на диком холоде в канун Рождества он добровольно и с радостью делал то, что поначалу терпел — и в глубине души ненавидел. Мог бы не спрашивать, в самом-то деле. Но Скайлер всегда узнавала правду о нем раньше, чем до нее добирался он сам. «Снова… с ума сходишь, — ответила Скайлер с улыбкой. — По твоему спорту». Скайлер так и сказала. «Твой спорт». Дилану нравилось вспоминать тот короткий диалог в пять утра в пригороде О`Клэр. Чуть благоговейный, чуть ворчливый и одновременно чертовски понимающий тон, с которым Скайлер заговорила с ним о бейсболе. Дилан бил и бил, впитывая всем телом отдачу ударов. Он мог бы продолжать, пока окончательно не выбьется из сил и не осядет безвольно на пол зимнего павильона. Но его отвлек свет, резко ударивший по векам и заставивший открыть глаза. Голос подошедшего ближе Тони. — Твою мать, Дил… Ты что, делал это с закрытыми глазами? Дилан опустил биту, уперев бочонком в носок бутса. Вибрация все еще раскатывалась по плечам, глаза с непривычки резало от ослепительного света прожекторов. — Да. Наверное. — Дилан соврал: — Я не заметил. И тут же наткнулся на скептический взгляд. Тони, не сдержав ухмылки, отвесил ему такой подзатыльник по шлему, что загудело в ушах. — Ой, блядь, прости, — протянул Тони наигранно сокрушенно, сжав и разжав пальцы, — не заметил, каким сильным стал. — Ты случайно не забыл… — начал Дилан угрюмо, и Тони перебил с тяжелым вздохом: — Да. Сарказм. Конец сарказма. — Тони снял с него шлем одной рукой, а другой осторожно потер его по затылку. Сказал теперь уже действительно виновато: — Прости. Тупо вышло. — Проехали. — Дилан забрал у него шлем и сел на пол. Тони сел рядом, подтянув колени к подбородку. Дилан спросил спустя минуту, пока Тони молча, делая вид, что чертовски увлечен своим занятием, ковырял дырки в черных джинсах: — Сколько времени? — Через три часа выезжаем в Хьюстон, — отчитался Тони и подозрительно прищурился. — Думал, ты будешь заканчивать отчет по Луизиане. — Я закончил его вчера ночью, — сознался Дилан. «Чтобы сегодня сбежать сюда». Тони медленно покачал головой. В его взгляде было столько же недоверия к реальности происходящего, сколько нескрываемого восхищения, которое заставило Дилана испытывать тупорылые уколы стыда… и гордиться собой сильнее, чем заслуживал. Пока что. — Ты бы никогда раньше, — произнес Тони приглушенно, будто их подслушивали стены, — не поперся тренироваться, учитывая, что Баллок велела поберечь руку. У тебя бы и мысли не возникло. Тони качнул подбородком на эластичный бинт, все еще закрепленный на его запястье. — Мне… — Дилан вдруг не решился произнести это вслух. В горле встал колючий ком, и он не мог заставить себя, глядя Тони в глаза, признаться. Казалось, Дилан до глубины души оскорбит его этим признанием. Но Тони понял бы его как никто другой. — Тебе?.. — подбодрил он серьезно, и из Дилана все-таки вырвалось хриплое: — Мне так хотелось играть. — Дилан спрятал лицо в ладонях. — Прости меня, Тони… — За что? — спросил Тони. Он потянулся навстречу и с трудом, но отнял ладони от его лица. Всмотрелся в глаза Дилана испуганно и повторил с надрывом: — За что, придурок? — За то, что я относился к бейсболу так, — выдавил Дилан еле-еле, почти задыхаясь, — будто он не все. Будто его недостаточно. Будто я чужой на этом поле. И мне никогда не понять… как можно его любить. Дилан запнулся и крепко зажмурился, почувствовав, как к глазам подкатили слезы. — Ты иногда реально придурок последний, — произнес Тони на выдохе, полном облегчения и возмущения, — понятия не имею, как ты можешь быть таким тупым и таким умным одновременно! Тони пересел ближе и обнял Дилана крепко одной рукой, заставив уткнуться носом себе в шею. — Я рад за тебя, слышишь? — сказал Тони твердо над его ухом и прижал к себе крепче. — Не надо извиняться. Теперь это и твой спорт. Какая разница, когда это случилось… — Тони аккуратно дотронулся до бинта на его запястье. И проговорил задумчиво, будто не сдержав мысль в себе: — Ты бил с закрытыми глазами. Мне страшно представить, на что еще ты способен… — Он добавил тут же: — Не терпится это увидеть.