защити меня

      как же томе хотелось найти хоть один повод, чтобы вновь уснуть в руках аято. однако, кажется, ему это не светит ни при каких поводах и обстоятельствах, потому что, как мальчик заметил, после того двусмысленного диалога с сестрой мужчина как-то резко увеличил дистанцию, и это так... разочаровывает.       ведь на самом деле, как же это жестоко: тома только начал привыкать к присутствию другого человека в пределах его зоны комфорта и постоянным, хоть и максимально деликатным, нарушениям границ личного пространства, как вдруг его оставили без всего этого совершенно внезапно.       первые пару дней томе казалось, что аято просто без настроения: слишком тот был задумчив и отстранен. но в один момент мальчишка вдруг почувствовал себя знакомо покинутым при том, что мужчина никуда не девался, все так же интересовался его делами, заботился о том, чтобы подросток ни в чем не нуждался. тогда он и понял, что что-то между ними изменилось. что камисато больше не стремится в оживленном диалоге похлопать его по плечу, при встрече не лохматит макушку, а случайных прикосновений старается избегать. тому это ранило, до глубины души ранило, он не понимал, где оступился, на что вдруг аяка открыла глаза брату, что он мальчишки начал сторониться.       но спросить он боялся: опасался, что правда окажется горше, чем вся эта пустота и одиночество, вновь свалившиеся на него, когда все, казалось бы, начало налаживаться. паренек горько усмехался своим мыслям: думал, в сказку попал? что добрый дядя просто появился в твоей жизни, чтобы решить все проблемы? хотя, если подумать, так и происходило... так получается, это он просто требовал слишком многого? позволил себе свыкнуться с тем, что ему явно не светит, ведь хорошего понемножку, а теперь мучает себя. и ведь то поведение аято наверняка было не более, чем любезностью, попыткой помочь привыкнуть к нему, да к новому месту. вот это тома фантазер, конечно, придумал себе, что с ним кто-то нежничает, и признать не может, что все не так.       этот инсайт оказался для него слишком уж неприятным, и подросток впервые так ждал момента попадания домой: печальные мысли в купе со скучными школьными занятиями выбили его из сил, и все, чего ему хотелось — спрятаться под одеялом и уснуть так крепко, чтобы вообще ни о чем не беспокоиться. чтобы даже сновидения его не настигли.

***

      у аято в голове, откровенно говоря, каша. аяка навела его на странные мысли, разобраться в которых он все никак не мог. все силы бросая на разрешение внутреннего конфликта, он превращался в самого настоящего социального инвалида, и пусть на текущей неделе мужчина занимался в основном документацией, в дальнейшем это точно станет проблемой. его друзья и коллеги по совместительству не впервые видят его в таком состоянии, и, к счастью или сожалению, знают: пока он не придёт к какому-нибудь умозаключению, положительной динамики можно не ждать.       однако безучастными они оставаться не могли.       итто, собрав в кулак всю свою природную настойчивость, согласился броситься на амбразуру первым. зная точный способ, как расположить к себе друга, он приходит в зону отдыха, где камисато работает со сметой, со стаканчиком его любимого чая.       — давай сюда и иди с миром, — даже не оторвав взгляда от экрана ноутбука, камисато протягивает руку за предназначенным ему стаканчиком. видом своим он красноречиво сообщает: говорить не намерен. но итто садится напротив и резко ноутбук захлопывает.       — земля вызывает аято, — ничуть не пугаясь осуждения в васильковых глазах, итто машет ему рукой в приветственном жесте.       — я знаю, чего ты хочешь, но мне нечего сказать. ничего не случилось, я не грустный, мне просто надо подумать, — с дежурным спокойствием, а может простым равнодушием, отчеканил камисато и только потянулся открывать ноутбук вновь, как его попытку грубо пресекли.       — не, другалек, ты, кажется, не понял, — заговорщическим тоном начал аратаки, намекая, что аято стоило бы сдаться уже сейчас, — если не я, то следующая до тебя докопаться придет еимия. а если серьезно, мы переживаем. аяка особенно, боится, что ты из-за нее такой, но подробности тоже не уточняет, так что я чувствую себя так, будто что-то пропустил. а мы, хочу напомнить, еще в детстве поклялись, что друг от друга у нас секретов нет.       аято тяжело вздыхает. ему действительно нечего сказать. нет ни одного вразумительного вывода, к которому бы он пришел в результате своих размышлений. остаётся, наверное, рассказать все, как есть, вместо того, что камисато об этом думает.       — это будет звучать ужасно, но постарайся хотя бы дослушать, прежде чем меня осуждать, — понурив голову, аято показывает, что его удалось убедить сдаться. — между нами с аякой произошел некий разговор, который... подтолкнул меня к неутешительным домыслам. видишь ли, мне удалось сблизиться с пацаненком, мы отлично ладим, но то, чем я особенно горжусь — он меня почти не шарахается. в плане, не так давно даже протянутая к нему рука вызывала ужас, а недавно он заснул в моей постели. черт, ну как же хреново это звучит.       аято устало роняет голову в собственные руки. друг смотрит на него чуть шокированно, затаив дыхание ожидает развязки.       — в общем, это долгая история, но я клянусь, там ничего такого. но младшенькая меня так отчитала — будь здоров. там про использование его положения в личных интересах, принуждение и прочий бред, который меня не касается, но я задним числом вот что подумал: не может же травмированный ребенок, которого изо дня в день били в семье, так быстро впустить в личное пространство совершенно постороннего человека? что, если он действительно просто терпит, боясь, что я его из дома попру? а я все это время в его глазах выгляжу, как тактильный маньяк? — в голосе его беспокойство и грусть, будто бы он принял для себя эти рассуждения, как реально имеющие место быть события, и был таким раскладом сильно опечален.       — так, я не догоняю, — отмирает итто, недоуменно заламывая бровь. — а почему ты просто его не спросишь?       — ах, если бы все это было так просто... ты представь себе этот абсурд! я, взрослый мужик, абсолютно ему чужой, подхожу и спрашиваю у семнадцатилетнего мальчишки, можно ли мне его трогать? звучит нездорóво, — камисато, на самом деле, редко краснеет, но это его откровение было таким неловким, что уши его заметно заалели.       — во-первых не мальчишки, а парня, семнадцать лет — это уже далеко не безмозглый ребёнок, аято, — отчитывает его аратаки, не скрывая осуждая за нерешительность. — а во-вторых, нет, ну как же ты достал все усложнять. если тебя так волнует вопрос, эм, тактильности, очевидно, у тебя к нему что-то есть. ты, конечно, сто лет будешь соображать, что именно, но ты точно не готов отдаляться даже в рамках его интересов, так что не мучай себя, диалог — твой единственный вариант. по крайней мере, будешь знать, на что рассчитывать.       все, оказывается, как всегда лежало на поверхности, и было так легко доступно для понимания. аято, кажется, действительно пора перестать все усложнять, искать скрытые смыслы, и научиться просто слушать свое сердце.

***

      аято обнаруживает тому спящим, когда наконец оказывается дома и за пару секунд захаживает к нему.       мальчишка, однако, будто почувствовав чужое присутствие, начинает возиться, постепенно вырываясь из мягких объятий дремы. разлепив один глаз, он с подозрением смотрит на мужчину. камисато чувствует, что должен что-то сказать.       — прости, я вроде тихо, не хотел тебя беспокоить, — мягко, голосом тише обычного, оправдывает себя аято, хотя знает, что осуждать его точно не будут.       — все равно надо вставать, — с сожалением отвечает мальчишка. — я еще ничего не сделал по учебе.       аято находит это подходящим предлогом, чтобы уточнить:       — кстати об этом. у тебя много заданий? — он сталкивается с непониманием в чужом взгляде и решает не томить, объяснить сразу: — мне, кажется, есть что с тобой обсудить. что-то важное. но если сегодня не будет времени, то ничего, это не так срочно.       внутри томы все резко сжалось, а по коже прошелся тревожный морозец. что обсудить? он все-таки сделал что-то не так? аято пожалел о том, что приютил его? его отругают? или сразу выгонят?       не найдя сил ответить, он лишь заторможенно кивает. камисато чувствует себя недопонятым, но, чуть помедлив, все же уходит восвояси, решая, что и так перегрузил едва проснувшегося мальчишку.

***

      тома не мог сосредоточиться на выполнении заданий от слова совсем. наверное впервые он отнесся к выполнению домашней работы так безответственно: наспех сделанные упражнения записаны корявым «дрожащим» почерком, решения задач подчистую списаны у кокоми, а глава какого-то до жути скучного произведения и вовсе отложена до лучших времен.       решиться прийти к камисато самостоятельно стоило томе титанически большого усилия. его коленки дрожали так сильно, что он действительно боялся рухнуть по дороге в комнату мужчины. мальчишка не знал, что его ждет, но знал, что готов будет просить прощения павши ниц, если его обвинят в чем-то. не ради спасения собственной шкуры, лишь искренне каясь перед тем, кто с ним так добр.       «входи», — вновь звучит прежде, чем тома успевает постучать.       умостившись на самом краешке хозяйской кровати, он обращает на самого аято, сидящего привычно за рабочим столом, выжидающий взгляд. тот молчит. то ли подбирает слова, то ли сомневается, а стоит ли вообще начинать эту беседу — не ясно, но томе каждая секунда ожидания дается тяжело. в груди неприятное, давящее волнение снова мешает дышать.       раздумья камисато затягиваются. не столько это происходит на самом деле, сколько имеет место в восприятии томы, и он не может сидеть спокойно, изводясь неизвестностью и предвкушением чего-то неприятного. мальчишка мужественно решает сделать шаг первым, несмотря на все шансы об этом пожалеть.       — господин аято, ну не молчите же, пожалуйста, я боюсь. скажите прямо, в чем я провинился? чем огорчил вас? может надоел? помешал? я пойму, нет смысла подбирать слова, вы мне ничем не обязаны, а я вам в любом случае благодарен, — это было до боли в сердце честно. парень удивлен тому, что глаза его еще не на мокром месте, однако губы его опасно подрагивают, выдавая то, что он на грани.       — тома, — аято ошалело на него смотрит, срываясь тут же с насиженного места и вмиг оказываясь рядом с мальчишкой. — тома, ты что придумал, откуда такие мысли? что за глупости?       одинокая слезинка скатывается по мальчишеской щеке, а влажные глаза, до жалости доверчивые и преданные, ловят взгляд камисато.       — почему же глупости, господин аято? вы так холодно теперь себя ведете, а парой дней раньше были так ласковы и приветливы, — утирая мокрую дорожку рукавом, тома мужается, будто показывая, что готов принять любой ответ. — я сожалею, что бы я ни сделал.       — ты же не сделал ничего плохого, тома, я не собирался тебя ругать, я очень ценю тебя, — в жесте поддержки его рука несмело тянется к чужой руке, но в паре сантиметров камисато себя одергивает. уже по инерции. в томе в этот момент что-то с треском ломается.       — тогда почему?! — обиженно и так разбито, будто последний человек, которому мальчишка доверял, его предал. — почему вдруг стали сторониться прикосновений? скажите правду, вам противно?       аято вдруг понимает фатальность своей ошибки. пытаясь сделать как лучше, оградив мальчишку от собственного навязчивого присутствия, камисато в итоге ударил по самому больному, его, и так брошенного и одинокого оставляя абсолютно без внимания, без так необходимой недоласканному юному сердцу нежности.       у аято не находится вариантов, кроме как хрупкий юношеский стан как-то слишком собственнически прижать к себе: смесь из вины, желания наконец подарить защиту и ласку и капли жалости. это его извинение, его оправдание.       — я сомневался, — шепчет он куда-то в макушку. в полный голос говорить опасно: может сломаться. — боялся, что ты не отталкиваешь меня, потому что чувствуешь себя обязанным и не имеющим права отказать. я не хочу доставлять тебе вред, но, кажется, сделал именно это своей осторожностью. мне так жаль.       тело томы в руках аято крупно дрожит: последствие сильного напряжения. «тише, маленький, я рядом» — шепот куда-то в висок, умело смешанный с якобы случайными прикосновениями губ, и мужчина чувствует, как прохладные руки юноши ложатся ему на спину, благодарно даря ответные объятия.       томе не придётся искать поводы, чтобы уснуть в руках аято.       аято не пустит его в холодную постель одного.