Кастинг

Горшок сидел на подоконнике в квартире Андрея и краем глаза любовался своим собственным отражением в окне. Он был беспредельно рад, что видит снова самого себя, а не хер пойми кого, и мечтал о будущем. — Так это, чё, где сыграть-то можно, Андрюха? В «Олимпийском»? — Миха, блять, австралиец ты мой возвратившийся, какой «Олимпийский»? Его снесли, — ответил Андрей, монтировавший за компьютером очередной 3D-ролик. — Охуеть, — удивился Миха и почесал нос. — А СКК в Питере? — Тоже снесли. Ты чё, в Австралии этой жил как монах-отшельник, и вообще не читал в интернете никаких новостей? — в который раз поразился Мишкиной дезориентации в современном мире Князь. Голова его до сих пор шла кругом, а воспоминания как-то странно путались и переплетались. Он знал наверняка лишь то, что брёл себе пару дней назад по ночному Питеру, просто так, от нечего делать, думал о сюжетах для песен, о музыке, о сериале и, как водится, о Горшке, а потом чёрт знает как оказался рядом с ним и бутылкой коньяка на набережной. Миха, нихера не постаревший, даже, наоборот, похорошевший, разливался соловьём и, вдохновенно размахивая руками, изображал кенгуру, которые, по его словам, в Австралии прыгали чуть ли не по центральным улицам Сиднея, а Андрей, абсолютно не соображая, откуда Михаил здесь взялся, смотрел на него во все глаза и не мог поверить в реальность происходящего. — Понимаешь, Андро, я был немножко не в той Австралии, про которую ты думаешь, — вдруг загадочно пояснил ему Миха и стряхнул пепел. — Мих, я вот нихуя не понял, о чём ты сейчас, но это неважно. Дело в другом — какие нахрен концерты ты собрался проводить? — горько усмехнулся Андрей, поворачиваясь к нему вместе со стулом. — Тем более на таких крупных площадках. Группа-то того, тю-тю. Есть я и есть «Северный флот». — Да стоит мне только пальцем поманить, Яха и Пор ко мне прибегут сломя голову, соберёмся все вместе, — нисколько не задумавшись, ответил Миша. — С хера ли? Им и с Реником неплохо. — Ну как? — непонимающе уставился Мишка. — Мы дадим клич по всем каналам, что я нашёлся. Люди толпами повалят, кто откажется от участия в таком шоу? — Миха, какие люди? Тебя забыли нахрен. Ну, исчез и исчез. Нет контента — нет человека, — пустился в тяжёлые объяснения Князь. — Вот если бы ты помер, тогда б стал героем, как Цой. Мишка хотел вскочить, но подоконник был слишком узким, он навернулся с него на пол и поднял на шагнувшего к нему Андрея полные скорби глаза. — Да ну? Брехня. Вот взять тебя — ты же поёшь наши песни, значит, кому-то это надо? — Мих, это мне надо. Я-то тебя никогда не забывал, — подал ему руку Андрей. — Правда, пою только те песни, в которых был композитором. Там с авторскими правами полная херь. Это во-первых. А во-вторых, я сам играю только в клубах, прошли те времена, когда рок собирал стадионы. — А как же… Наша сказка? — поднялся и совсем потерянно спросил Миша. — Блять, я тебе повторяю — ты взял и исчез, отошёл от дел, — начал злиться Князь. — Бросил всё и свалил в закат. Очень по-взрослому, да? А жизнь продолжалась. Нет, кто-то до сих пор нас слушает, конечно, но их не так уж и много. — Ох ёб твою… — сокрушенно сказал Мишка, поняв, что действительность изменилась совсем не так, как он хотел. — Ну ладно, а сериал? Решили же снять? — Так вот для того его и затеяли, чтоб хоть как-то интерес оживить. Потому что мне тоже жалко было вот это всё потерять насовсем… Авантюрная затея. Я вообще не уверен, что всё бы получилось. — Ясно. Андрюх, мне это… Пора, — Миха ушёл, не прощаясь, Андрей и глазом не успел моргнуть, а в рациональной части мозга, пребывающей в полном раздрае, возникла пульсирующая болью здравая мысль: «Какая к чертям Австралия? Не могло Горшка туда занести… Ну, США ещё туда-сюда, там хоть Балунов живёт. Да и как бы он бросил сцену, группу? Какая-то непонятная херня творится… Может, у меня вообще глюки, и я только что говорил с самим собой, а не с Михой?» Михаил, сбитый с толку и растерявший всю уверенность в правильности происходящего, медленно вышел из подъезда на улицу и тут же услышал слегка виноватый голос Фильки. — Вот, оказывается, какова была настоящая плата за дьявольский подарок, Горшок. Я не знал. То, что Андрей ничего не помнит о твоих признаниях, — это ещё полбеды. Главная фишка в том, что ты потерял статус легенды. — Блять, да какой легенды? Не стал я ни Вишезом, ни Моррисоном. И вообще, как такое возможно? — почесал в затылке Горшок. — Вы же сами восторгались недавно тем, что группу знают и помнят. — Так Андрюха прав, — вмешался Шут. — Потому и помнили, что ты откинулся в вечность, не успев никому надоесть и никого не оставив равнодушным. Вечно молодой, вечно пьяный. Люди любят потрепаться о таких неоднозначных уходах, а на остальное им плевать. Шут помолчал, вздохнул, а потом ещё заметил: — Мих, ну, взять вот Жору Ордановского — да кто помнит его «Россиян»? А он тоже пропал, таинственно причём. И вообще, мало ли раньше было групп, которые сейчас забыты. — Мих! Мих! — неожиданно заорал Филька. — А ты забабахай суперконцерт в своём стиле. Пускай на маленькой площадке. Тебя влёт вспомнят. — Нет, просто концерт тут не поможет. Разве что… — задумчиво сказал Шут, и колпак его переливчато зазвенел. — Есть одна идея. Невероятная, конечно, но где наша не пропадала. Мишка, ты с Андрюхой, главное, договорись, и с остальными музыкантами, нужно собрать весь состав. А дальше уж мы поможем. Да ведь, Филька? — Шут, ты это чего удумал? — с сомнением и некоторым беспокойством захрюкал чертёнок. — Ты не забывай, кто мой шеф. Он вряд ли обрадуется, если всё пойдёт не так, как он решил. — Да ладно, что он мне сделает. А тебе и подавно. Что может быть хуже ада, который для вас выдумали? А вообще, я хочу представить всем театр! — радостно сообщил он и легко подхватил Фильку, цепляющегося за Мишкино плечо. — Пошли к Себастьяну, обсудить всё надо. Миха не стал их останавливать и выспрашивать подробности, постоял немного в глубокой задумчивости, не зная, что делать, а потом решил наведаться к Ренегату. Точнее, на репетиционную базу «Северного Флота». Ему даже не пришло в голову, что там может никого не оказаться, потому что Мишка привык в последние годы безвылазно сидеть на точке, чуть ли там не ночуя, и свято верил, что другие музыканты поступают так же, тем более в начале лета, когда пора фестивалей ещё не наступила, а гастрольные туры закончились. Недавно прошёл сильный ливень, и казалось, будто намок сам воздух, настолько сильной была влажность. Слегка похолодало, а тучи снова сгущались, обещая новую порцию дождя, поэтому Миха побыстрее нырнул в метро. Не привлекая ничьего внимания, кроме странно удивившегося контролёра возле турникета, он свободно сел в углу подъехавшего вагона и опять задумался. Эйфория от такого странного возвращения из небытия к самому себе почти прошла, а суровая реальность быстро огрела его по башке обухом своего тяжёлого топора, безжалостно срубающего под корень все надежды. «Я был никому не нужен в чужом теле, — подумал Миха, — и, честно говоря, мало кому был нужен тогда, перед смертью. А теперь я и вовсе забыт, блять. Бросили в старый сундук музыкальных воспоминаний, и сидеть мне там до скончания века. Так, что ли? Нет, я не согласен. Хуй вам, господа хорошие». Он выбрался из метро на поверхность, пересёк пару мокрых улиц, почти не чувствуя вновь заморосившего дождя, и пришёл к неприметному зданию. Расчёт Михаила оказался верным, он дождался, пока из дверей кто-нибудь выйдет, беспрепятственно вошёл внутрь, быстро миновал пару узких коридоров, мельком глянув на развешенные на стенах концертные фотографии, и бесцеремонно вломился в комнату, где обычно все собирались на репетицию. — Ну чё, мужики, не ждали? Мишка ожидал, что его появление вызовет по меньшей мере шок, и именно на это рассчитывал, встав в дверях и окидывая взглядом Якова, меняющего на гитаре струну, Поручика, выстукивающего на барабанах некий ритм, и распевающегося Ренегата, но произошло что-то невероятное. — Я не понял, — оторвался от гитары Яша, сидящий ближе к выходу, — какого чёрта дверь опять открылась? — Сквозняк, — отмахнулся Леонтьев, — не обращай внимания. С вентиляцией какие-то проблемы, дует изо всех щелей. Мишка удивился и, медленно начиная соображать, что дело здесь не чисто, глянул на себя в стеклянное окошко, отделяющее помещение, где велась непосредственно звукозапись. В нём отражалось всё, что было в комнате, кроме самого Горшка.