Мой Крест или рожденная Учиха

Его пальцы искушающе заскользили по скулам и ее веки отчаянно потянулись к щекам. Приятно до дрожи. Хочется откинуть голову назад и громко замурлыкать. Но нет. Самари держится изо всех сил. Он ей безумно нравится. Ее к нему влечет и тянет. Но гордость! Есть же гордость. Эта мысль плывет в дымке и растворяется без остатка. Какая гордость, если рядом с ним, в пекле его пронзительных глаз она сгорает дотла? Пальцы Итачи перемещаются на затылок и глаза все-таки обреченно смеживаются. Она жадно глотает рвущийся наружу вздох и приоткрывает на встречу уста. Он подается ближе. Жар между ними вспыхивает с новой силой. Считанные миллиметры. Самари ловит трепет неровного дыхания на своих щеках, инстинктивно кладет ладонь на вздымающуюся под защитным каркасом грудь, слышит сметенный бой его сердца, удивительно созвучный с ее собственным и задыхается. Итачи пахнет ветром, неукротимой силой, собой. Она обо всем забывает, когда он склоняется ближе. Их губы почти соприкасаются, а мысли взрывает сумбур. Предательски гнуться колени. Пальцы впиваются в лямки нагрудника. Итачи медлит, не решается. Его рука на талии приобретает неподъёмный вес. Ему тяжело пересилить сопротивление разума. Но оно дрожит, шатается под порывами связавшей их магии. Она плавит преграды, стирает без следа. А мрак вокруг окутывает пеленой интимности… Вдруг хруст. Итачи вздрагивает, прибоем хлынет от нее, будто обжегшись, одергивает руки. И ночь вливается в душу Самари. Она глядит на него ошеломленно. Не дышит. А знакомый голос облетает округу. — Кагами, стой! Они одновременно смотрят вниз. Под козырьком крыльца мечутся тени. Еще мгновение и узнаваемые силуэты один за другим вырастают на дорожке. — В чем дело? — оборачивается Кагами. На улице прохладно и он застегивает жилет. -Отлично выступил! Хотел поздравить… — усмехается Шисуи и прячет руки в карманы штанов. Вот у кого пылает жар в груди. Его жилет распахнут, а рукава кофты закатаны по локоть. — Ты и сам не промах! — отмахивается Кагами. — Жаль Хаябуса не слышал… Мы впервые сошлись во мнении. Вот он удивился бы… Отрывистый смешок пронзает ночь. С высоты Самари видит, как брат вжимает шею в плечи и таращится себе под ноги. Шисуи, напротив, задирает голову, смотрит в сторону крыши и им приходится забраться выше, чтобы он их не засек. — Этого проходимца сложно чем-то удивить… — замечает Шисуи. — Кстати, где он? Почему пропускает сборы? Кагами мнется. Самари готова поклясться, он кривит губы, и чеканно отвечает: — Чтоб я знал. Не видел с самого возвращения. Кагами вздыхает. А Шисуи удивляется: — В смысле? Он, что снова ушел на задание и никому ничего не сказал? Брат резко поворачивается к нему. Шуршит под сандалиями гравий. — Сказал же, не знаю. Он просто третьи сутки дома не появляется. На службе о нем ни слухом, ни духом. В регистрационном журнале только отметка о прибытии. А значит он в городе! — Кагами куксится, выжидает, а потом удрученно вздыхает, пронзая взором высь. — Как бы не случилось чего… — Действительно подозрительно… — тянет задумчиво Шисуи. Его голова то и дело обрушается к крыше. — А у Амали проверял? — Первым делом… — И? — Ее нет в городе. — Ну, тогда версия одна… — меняет тон Шисуи и Кагами фыркает. — Да ладно? Он чувствует, чем это попахивает. — Угу… — Шисуи серьезно кивает. — Сдается мне, наш плут завел себе новую подружку. А чтобы избежать гнева Амали, решил прикинуться без вести пропавшим. Виснет пауза. Кагами замирает и целую вечность буравит синоби взглядом. — Ты, безусловно, загнул… — хмыкает он и передергивает плечами. — Хаябуса — до мозга костей однолюб. А это больше по твоей части. Шисуи тихо смеется. Тот еще комедиант. Он умеет удивительным образом втиснуть театральность в рамки даже самой серьезной ситуации. Ради разрядки. Ради красного словца. Даже просто так. В его компании люди зачастую отпускают горести, забывают проблемы и от души расслабляются. Он нравится всем. Мужчинам. Детям. Мамам. Папам. Дедушкам. Бабушкам. Женщины же — те же просто от него без ума. Пришел, кинул пару фраз, улыбнулся и сразил наповал. Таков алгоритм. Кагами сотни раз наблюдал его в действии. Так, однажды Амали пала жертвой чар этого неисправимого ловеласа. Они познакомились в Академии, долго присматривались друг к другу, а под занавес обучения между ними закрутился страстный роман. Здесь было все. Слезы взахлеб. Крики. Битье посуды. Тщетные запреты и приступы безудержной ревности со стороны Амали. Тотальный контроль… Неудивительно, что Шисуи соскочил с дистанции. Парнишка он свободолюбивый, не привыкший к ограничениям. Параллельные отношения на стороне для него — норма. Кто подобное выдержит? Тот, кто себя абсолютно не любит? — Я — это я. Диктат меня угнетает. А когда подозревают всегда и во всем… — парень пожимает плечами, и, наконец, отвлекается от созерцания крыши. — Я понял… — бурчит Кагами. — В любом случае, если Хаябуса и Амали до сих пор вместе, значит обоих все устраивает. — Скорее всего… — соглашается Шисуи. А Кагами с хитрецой замечает: — Любопытно все же. Вот ты посмеиваешься над Амали, можно подумать вдруг полюбил серых мышек? — Можно подумать, ты не в курсе! — эхом восклицает Шисуи и его голос носится по пустынным улицам. — Плохим мальчикам обычно нравятся хорошие девочки… Например, такие кроткие лапочки, как твоя младшая сестричка… Кагами хмыкает и взмахивает рукой. — Да ну тебя! Плохиш тут выискался! — он разворачивается и по дорожке устремляется в объятия темноты. Шисуи в развалку бредет следом. — Вообще-то я серьезно… Если Хаябуса не объявится в ближайшие сутки, придется подавать в розыск…. Самари бессильно оседает на черепицу и погружается в тревожные раздумья. Итачи без слов опускается рядом. В безмолвии они ждут, когда участники собрания разойдутся. Людской поток гудит, тянется по еле освещенной дорожке и вскоре растворяется. Капитан Фугаку последним покидает спортзал. Тщательно его запирает и высится на крыльце одинокой фигурой. Взор долго блуждает в темноте. А потом он срывается и спешно уходит. В небе полная луна. Самари только теперь ее замечает. Щурится. Ее яркий свет пробивает лучами черные думы. Ее мутит от переизбытка информации и от присутствия Итачи рядом. Он продолжает молчать, ее не касается. Но его острый взгляд бередит и без того оголенную душу. Самари дрожит, сжимает губы и сторонится его. Падают в пустоту минуты и, наконец, она неловко встает. Ноги онемели, подводят. Ее предательски клонит назад. Однако Итачи во время подстраховывает ее. Его руки все такие же теплые. Поворачивает голову. Блики путаются в его волосах. Лицо кажется белым пятном. Но взгляд она чувствует остро. — С Хаябусой беда… — стонет она и кладет кисть поверх его запястья. — Теперь я уверена. Он тяжко вздыхает. Накрывает ее ручку в ответ. Хочет разжать тонкие пальцы. Но отчего-то медлит. Говорит: — С ним все в порядке. Не тревожься. Но делает только хуже. Куноити порывается к нему всем телом. В свете луны ее глаза горят огнем. — Вам известно где он? — срывается на крик она. Пальцы судорожно впиваются в запястье. Итачи чувствует ее дрожь. Слышит сумасшедший бой сердца. Но жалости не испытывает. Пора взрослеть. Братья не смогут вечно защищать ее. Самари куноити и этот крест ей придется нести всю жизнь. Впрочем, не ее вина в том, что так все обернулось. Семейство господина Рийото всегда отличалось от прочих семейств общины, выделялось особой сплоченностью, привязанностями, которые большинство предпочитало хранить за семью замками и не афишировать. Проклятущий долг. Самари выросла в изоляции от проблем и горестей. Неведомое ему счастье. Он бы тоже хотел не знать боли, не видеть мирской грязи. Но у них разные судьбы и его обязывал долг. Совет клана решил разорвать договоренность с Рийото Учиха, согласно которой девушка не должна была привлекаться к внутри клановой деятельности по причинам вполне объяснимым. Надвигалась война. Им предстояло выступить против мощнейшего боевого аппарата, в связи с чем каждая душа, особенно такая перспективная и стремительно развивающаяся, была на счету. — Итачи-сан? — надсадный голосок резанул слух. — Я расскажу, но прежде обещай выслушать меня. — Все, что угодно. Только, ради Бога, не тяните. А то я сойду с ума! Она отпрянула от него, нервно уронила ручки по швам, судорожно стиснула пальцы. Это было заметно даже в темноте. Он зачем-то кивнул. Ситуация из ряда вон. Ее смятение распространялось волнами. Даже выдержка не спасала. Но он сдюжил. — Пойдем… Итачи подошел к уступу. Она невольно шагнула следом, напряженная как струна. — Спустимся вниз. Так будет удобней. Теперь закивала Самари. Нервно, дергано, то и дело откидывая бьющие в глаза волосы. Они спустились на опустевшую дорожку. Скрипел, качающийся на ветру фонарь, разбрасывая неровные потоки света. — О чем речь? — взмолилась Самари, как только их сандалии коснулись земли. Итачи оглянулся. Теперь он видел ее гораздо четче. Глаза, дрожащие в беспокойстве губы. «Прости, Хаябуса…» — О собрании. О решении… — Нет! — перебила Самари, затрусив головой так активно, что волосы отхлестали ее по щекам. — Это безумие! И слушать не хочу! — Придется… Ты обещала. — Холодно возразил Итачи. И она тут же сдулась, осела на ступени крыльца. Замолкла. Но глаза истерически вопили. «Не надо!» — Наш клан нуждается в тебе… — Да постойте же вы! Девушка! Остановитесь! Так нельзя! Это же больница! — кричала в след медсестра, выскочив из-за ресепа. Самари едва выслушала ее и тут же кинулась по коридору. После разговора с Итачи минула ночь. Самая адская, длинная ночь в ее жизни. Она не на секунду не сомкнула глаз, с маниакальным нетерпением глядела то в окно, то на пронзительно тикающий будильник. Когда же пробило восемь, вскочила, спешно собралась и рванула в госпиталь. — Хаябуса Учиха поступил позавчера вечером и сейчас находится в реанимации… — сообщили ей и это в буквальном смысле всполошило ее. Больше Самари не о чем не думала. Какие условности, правила, порядки? Ее братишка быть может умирает!