halo

      Марк встретил этого юношу снаружи храма. Он сидел под цветущей яблонею, ветер мягко тревожил цветы над его головой и жёлтые пышные ленты широкополой соломенной шляпы.       — Добрый день, — мягко поздоровался священник с юношей. Тот оторвался от книги, что лежала на его коленях, и поднял лицо.       На Марка будто взглянул херувим с фресок — пухлощёкий, румяный, чистый. Солнечный луч проник сквозь листву, забрался под поля и щедро обласкал необычайно голубые глаза; зрачок сузился, юноша зажмурился и поднял руку в белой лайковой перчатке, чтоб защититься.       — Здравствуйте, отец…       — Марк, — подсказал мужчина с улыбкой.       — Отец Марк, — повторил юноша и нежно улыбнулся карминовыми губами.       — Можно присесть? — кивнул Марк на свободное место. Незнакомец кивнул и немножко подвинулся. — Это моя любимая скамейка, я люблю приходить сюда после службы Третьего часа. Я, кстати, вас там не видел.       — О, я не ходил, — юноша снял шляпу, чтобы лучше смотреть на отца, и Марк с умилением отметил кленовые кудри и глазурь румянца на смуглых щеках.       — Почему же?       — Понимаете, мои родители… — он опустил золотые изогнутые ресницы. — Они против моих увлечений религией. Я даже прогуливаю учёбу, чтобы побыть здесь, но… никак не осмелюсь зайти внутрь. Если кто-то им доложит, что я был в храме, меня ждёт суровое наказание.       Марк склонил голову.       — «Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе, ибо сего требует справедливость», — процитировал священник. — Но как священнослужителю мне приятно знать, что молодые люди обращаются к церкви с таким рвением.       — «И вы, отцы, не раздражайте детей ваших, но воспитывайте их в учении и наставлении Господнем», — парировал юноша и легко и по-сладкому хитро сощурился. — «Молодые люди»? Отец Марк, вы и сами молоды. Вам сколько? Лет тридцать?       — Тридцать шесть, — улыбнулся мужчина.       — А говорите так, будто все сорок шесть.       — Ну, я всё равно много старше вас, — Марк покачал головой. — Что вы читаете?       Изящные руки снова раскрыли закрытую было книгу, и дрожаще полился стих, провожаемый указательным пальцем по жёлтой странице:       — «Пусть дети приходят ко Мне, не мешайте им! — сказал им Иисус. — Царство Небес принадлежит таким, как они».       — Евангелие от Матфея, — узнал Марк.       — Оно самое.       — Новый завет… А Ветхий вы читали?       — К сожалению, нет, — грустно поведал юноша, бездумно поглаживая гладкую бумагу. — Мне эту книгу передала бабушка, и мне захотелось прочесть её первой.       — Что ж, ознакомление со Священным писанием вы явно начали не с того места, — приподнял брови Марк, но увидев, как опустились покатые плечи огорчённо, поспешил подбодрить: — Но это прекрасно, что вы горите желанием учиться. Стыдно не незнание, а нежелание узнавать.       Голубые глаза и красные губы снова улыбнулись.       — Спасибо, отец Марк.       Мужчина ответил тем же и понял, что до сих пор не знал имени этого прекрасного незнакомца.       — А как вас зовут?       — Хэчан, — тихо, как тайну, выдал своё имя юноша, и Марк беззвучно повторил его одними губами. Хэчан. Полное солнце.       — Приятно познакомиться, Хэчан.       — И мне, ваше высокопреподобие.

_____

      Новая встреча с Хэчаном произошла в следующую субботу. На юноше снова была соломенная шляпа, снова белые перчатки, снова белая блузка с кружевом и аккуратные брюки. В руках его всё то же Евангелие, но мужчина заметил, что закладка лежит уже ближе к концу.       Майский багряный закат окрасил его блузку в нежный розовый, затерялся в складках сутаны Марка матовыми тенями. Голубые глаза казались фиалковыми от его золотого света, просачившегося сквозь пурпурные облака, и кудри горели закатным огнём. Марк подумал, что такое лицо следует запечатлевать в капеллах.       — Вот мы опять встретились, сын мой, — поприветствовал он Хэчана с улыбкой, и тот блеснул ответной.       — Неудивительно, ваше высокопреподобие, — мне нравится ваш храм, и я часто бываю здесь. Удивительно, что мы не встретились раньше.       Марк поймал ритм чужого плавного шага, и они медленно пошли по дорожкам, усыпанным опавшими яблоневыми цветами — священник лично поручил не убирать их, пока совсем не завянут. Их увядающая красота была мила сердцу.       — К счастью, я человек занятой, поэтому не могу позволить себе частые праздные прогулки.       — «К счастью»? Звучит так, будто вы не рады видеть меня, отец Марк, — надул губы юноша.       Марк недоумённо нахмурился, как будто услышал несусветицу из разряда «земля плоская», и с доброй усмешкой покачал головой.       — Нет, что вы. Я рад видеть всех и каждого. Но также я счастлив работать, ведь труд угоден Богу, и всё, что я творю словом или делом — всё делаю во имя Господа Иисуса Христа. Поэтому каждый день мой наполнен счастьем.       — Как бы прекрасен был мир, если бы все думали, как вы, отец Марк, — вздохнул Хэчан. — Большинство людей тратят свои жизни на нелюбимые работы и преисполняются ненавистью к ней, а значит и к себе, и к миру вокруг.       — Суть не в самой работе, сын мой, но в отношении к ней. Каждая работа важна и нужна, ведь она — благословение Божие, и принимать её нужно с благодарностью.       — Даже переворачиватель пингвинов на Северном полюсе? — с весельем прозвучал вопрос.       — Особенно переворачиватель пингвинов, — важно кивнул Марк, но брови его округлые приподнялись заговорщически. Хэчан рассмеялся, и его смех был похож на крещендо органа — возвышенный, райский, чистый.       — Но, если серьёзно, отец Марк, что насчёт врачей, делающих аборт? — омрачился вдруг тон. — Или военных, отправляющих на смерть юных солдат? Или наркодиллеров? Или наёмных убийц? Или… палачей? Разве и их работа нужна и важна? Разве Богу угодны убийства?       Марк надолго замолчал, раздумывая над ответом, ведь вопрос действительно был нелёгким. Но голубые глаза, пытливо смотрящие на него, были требовательны, и мужчина со вздохом начал:       — Пути Господни неисповедимы, сын мой. И я не могу знать ответов на все вопросы, никто не может. Но позвольте мне сказать вот что: если праведник отступает от правды и делает беззаконие, то за беззаконие он и умирает, и всё, что приключается нам, бывает за злые дела наши и за великие грехи. Всем воздастся за содеянное, сын мой, так или иначе.       — Значит, есть убийства «хорошие» и «плохие»? — брови изогнулись под кудрявой чёлкой скосами китайских крыш, и Марк вспомнил о золотом револьвере с крестами в своей келье и о костяных кинжалах, и о святой воде с серебром. Вспомнил о красных и жёлтых очах, горящих лютой злобой, и пепле, что оставался после них.       Священник опустил взор.       — Я не могущ судить за Господа, да и помните, что не только Он есть, но и Дьявол. Когда Господь направляет руку, чтобы свершить праведное наказание, Дьявол подталкивает к грешному убийству.       Хэчан склонил голову набок и промычал тихонько, принимая ответ настоятеля. Несколько минут они шли по дорожке, молча о своих мыслях, пока Марк не решился сменить тему разговора.       — Сколько вам лет, Хэчан?       — Восемнадцать, отец Марк.       — Я в два раза вас старше, а вы называли меня молодым, — вспомнил мужчина с улыбкой.       — Тот факт, что вы старше меня, не делает вас немолодым, — заметил Хэчан с кокетливой улыбкой, и Марк рассмеялся, закивал, принимая шпильку.       — Стало быть, это ваш последний год в школе?       — Точно так, — юноша прижал руки с Евангелием к груди. Вечерело, а значит, становилось прохладно.       — Чем планируете заниматься в будущем?       — О, — красивое смуглое лицо просветлело. — Психологией!       — М-м-м… Прекрасное занятие. Знаете, я и сам своего рода психолог. Вы ведь в курсе, люди часто приходят исповедоваться к священникам, так что, я думаю, в какой-то мере это также можно считать сессией у психолога.       — Да, знаю. Возможно, именно поэтому я и заинтересовался психологией — из-за желания познать человеческие души и помочь им, направить, научить их тому, что я сам почерпнул в религии. Многие люди неверующи, потому Таинство Покаяния им незнакомо. И они, испытывая тяжести и горести, идут к психологам, чтобы поговорить и облегчиться — в лучшем случае. В худшем они никому не рассказывают о своих невзгодах и сжирают себя изнутри, а потом причиняют боль окружающим.       Марк заметил, как потух к концу речи огонёк в глазах напротив, и вдруг вспомнил, что Хэчан говорил о своих родителях. Повлияло ли их поведение на решения этого юноши? Хотелось спросить и утешить, убедить, что он на правильном пути.       — Это похвально, — мягко сказал священник. — Вы благородны и добродетельны.       Хэчан зарделся, скромно склонив голову.       — Сын мой, — позвал Марк, и юноша вскинул глаза. В мраке исчезнувшего заката его зрачки раздвинули небесную голубизну, заменив её на чёрные глубины галактик; мужчина на секунду потерялся в этой темноте. Что же хранилось там?       — Да, отец Марк?       — Не хотите исповедаться?       Ветер шелестом заговорил с яблоневыми цветами, лентами шляпы и полами сутаны. Они зашептались о чём-то интимном, священном и сокровенном; а может, напротив, о греховном и сладком, как запретный плод с Дерева познания добра и зла. Возможно, ветер сам исповедовался яблоням храма о тех ужасных, кровавых вещах, что он видел, путешествуя по свету; возможно, яблони с жадностью встречали ветер и его свежие, ароматные губы, которыми он пил росу с гор и ел морскую соль.       Раздался гром. Хэчан вскрикнул, испугавшись, и накрыл голову руками, из-за чего Евангелие выскользнуло, и спасли его только отменные рефлексы священника — он поймал его, прежде чем корешок книги коснулся плитки. Мужчина разогнулся, чтобы вручить книгу владельцу, и заметил встревоженное выражение, оттиском оставшееся на поджатых губах и сморщенном лбу.       — Мне пора идти, отец Марк. Папа будет тревожиться, что я возвращаюсь так поздно домой, — лицо Хэчана было обращено к небу.       Марк тоже взглянул ввысь. Чернильные облака пузырились багряными, сизыми и серыми прожилками. Стало душно; волосы на руках вздыбились, и священник подивился тому, как быстро собрались эти тучи. Майская гроза готовилась высечь их молниями и водой совсем скоро.       — Пожалуй, вы правы. Но не опасно ли будет возвращаться домой одному? Я мог бы провести или довезти вас.       — Не знал, что настоятелям храма положены машины, — улыбнулся Хэчан, посильнее натягивая шляпу на голову. — Но не волнуйтесь, отец Марк. Мне бояться нечего. До свидания!       Юноша поклонился ему и, придерживая правой шляпу, а левой — Евангелие, припустил по мощёной дорожке. Жёлтый фонарь не мог разогнать тьму, и Марк, стоя в кружке тусклого света, смотрел, как она густо обняла голову, плечи, зелёные ленты, струящиеся по спине; и вот она проглотила его ноги, и стук его каблуков. Хэчан будто не просто скрылся в темноте, а вошёл в глухую стену, что разом отсекла его от света.

_____

      Дождь с разной силой лил уже с неделю. Церковь порядком опустела, потому что взбираться по скользкому холму, который развезло от ливней, решался не каждый, а те, кто всё-таки приходил, быстро заканчивали молитвы и мессы и спешили в свои тёплые дома, подальше от ярких холодных витражей, по которым тарабанил дождь, и колышущихся от сквозняков огней свеч, которые неверно разгоняли неуходящий сумрак туч.       В это неспокойное время твари вылезали из своих нор, материализовывались в тенях, отброшенных молниями, и похищали, толкали на грехи и убивали мирян своими когтистыми лапами. Двоих таких поймал Джемин, и он попросил Марка приехать в соседний приход и помочь — Ли был более опытен в пытках.       Настоятель собрал свой саквояж, наполнив его самыми нужными вещами, надел непромокаемый плащ поверх сутаны, сел за руль и отправился в путь. Дождь размывал дорогу и вид, но святой отец уверенно ехал, раздумывая лишь о том, что хотел бы защитить всех добрых и хороших людей на свете от происков Дьявола и его поганых слуг, что развращали людской род. Каждый из них заслуживал вернуться в то место, откуда они все вылезли, и гореть до скончания веков.       Но также Марк знал и то, что и люди сами по себе бывают отвратительными существами, которым не нужно было влияние извне, чтобы пойти на грех. Иногда мужчина задумывался, почему Всемогущий создал братоубийц, распутников и насильников, для чего на свете есть педофилы и террористы, зачем он даёт матерям дитя только затем, чтобы они убили его в лоне, и не мог найти ответа. Если люди были созданы по Его образу и подобию, откуда в их головах могли взяться такие мысли? Были ли эти мысли в голове Христа, и он просто сдерживал их? Может, дело в том самом плоде, что Сатана внушил вкусить Еву, и яд через её утробу передался каждому на свете, и так он силён, что продолжает цвести и заражать? Марку это всё было неведомо. Сколько ни обращался он к Богу с просьбами ответить, сколько бы часов ни провёл коленнопреклонно на холодных плитах у алтаря, сколько бы ни убил демонов в его честь — ответ к нему так не пришёл.       И единственное, что оставалось священнику, в чём он видел смысл своей жизни, — продолжать вытравливать этот яд страстно и трудолюбиво.

_____

      — Здравствуй, брат мой, — выдохнул Джемин устало, и они обменялись приветственными поцелуями в щёки.       — Что у тебя? — спросил Марк без преамбул, на ходу расстёгивая серебряные застёжки плаща.       — Я поймал двух демонов. Мне удалось выпытать у одного, что у них где-то неподалёку логово прежде, чем он издох, но вот второй… Не желает никак признаваться, где оно именно. Я не уверен, что смогу поймать ещё одного и не убить его при этом, мне-то и с этими двумя очень повезло, поэтому тот второй очень важен. Ты ведь заметил увеличившуюся демоническую активность? Если получится вызнать, где они таятся, то я позову ещё Куна и Джона, и мы сможем их уничтожить всех скопом.       — Понятно. Что ж, веди.       Джемин провёл Марка глубоко внутрь церкви, куда церковнослужителям и мирянам путь был заказан. В каждой большой церкви была эта особенная комната с лифтом, ведущим в подземелье. А затем ни отправились на много, много метров вниз, где были пыточные и тюрьмы. Обычно демоны не могли даже ступить на земли храмов — требовались особые условия, чтобы они могли переступить порог и не испепелиться. Но внизу, под сотнями метров, где ад был ближе, чем небеса, святость церковной земли ослабевала. Однако не исчезала, и бесов, если необходимо, можно было месяцами держать в темницах под церквями. Там они чахли и становились слабыми, в следствие чего управлять ими было гораздо легче.       — Как его зовут? — поинтересовался Марк, когда они выбрались из душного шахтного лифта.       — Ренджун, — хмуро ответил Джемин и протянул другу чистую альбу, взяв и себе одну. Марк надел её, и белая льняная ткань опустилась до щиколоток, почти скрывая сутану. Простой белый цингул подпоясал её.       — Но его имя ничего не дало мне — он не подчиняется. Я впервые встречаю такого сильного демона.       — Наверняка ему не одна сотня лет, — пришёл к выводу Ли и подхватил свой саквояж.       — Я тоже так думаю. Поэтому и пригласил тебя.       Они в молчании шли по каменистому коридору с низкими потолками. Тусклые жёлтые лампы освещали переплетения проводов на полу и вязь молитв на стенах; откуда-то доносились стенания, где-то мерно капала вода. Джемин вёл его долгими переходами и крутыми поворотами, ступенчатыми спусками и гротами, где влажно и опасно поблескивали камни.       — Почти пришли, — осведомил На, махнув рукой на ручей. Почти пришли, — осведомил отец На, махнув рукой на ручей. Он был широким, но таким неглубоким и таким чистым, что виднелись серебряные кресты на его дне, освящающие воду. Демону этот мелкий ручеёк было бы очень непросто пересечь.       — Ты так далеко его держишь.       — Настолько он силён.       Подхватив полы одеяний, настоятели ловко прошли дорожку из выступающих из воды камней, и наконец перед ними предстала массивная железная дверь. Джемин закатил рукава альбы и сутаны, прошептал священные слова и вставил правую руку в отверстие посередине по локоть. Чтобы открыть её, требовалась особая молитва и добровольная жертва — капля живой крови священника. Марк успел заметить множественные синяки от иглы на коже Джемина, прежде чем тот судорожно опустил рукава; должно быть, за последние дни ему часто приходилось входить в комнату.       Со щелчками и хрустом начали открываться внутренние замки, зашуршали каменные механизмы, втягивая железные створки в себя. Джемин со вздохом зашёл в комнату, уже привычно переступая полосу соли и мелом вычерченные специальные пентаграммы. Марк последовал за ним, внутренне готовясь.       Комната встретила его скулежом пополам с бормотанием, жужжанием ярких ламп с солнечным спектром и лязганьем металла. Марк часто заморгал, привыкая к свету, но стоило его зрачкам сжаться, а выступившим слезам высохнуть, мужчина сощурился и зло сжал зубы.       Перед ним стояли два специальных бронзовых широких стола. На первом осталась лишь гора пепла — видимо, то и есть тот бес, что издох, не выдержав пыток. Но вот второй… Он лежал нагой, и со звуком тысячи извивающихся червей бело-розовая человеческая шкура вылезала кусками тут и там, и эти куски распространялись, как бешеная опухоль, но не могли объединиться в один и скрыть красную, истинную демонскую кожу, — наверняка бес просто на подсознательном уровне пытался скрыть свою сущность, полностью не контролируя себя. Руки и ноги его были прикованы цепями и прибиты кольями. Марк заметил, что один рог спилен и отложен в сторону — сильный артефакт, который может пригодиться в борьбе с нечистью. Алая кожа была изрыта старыми шрамами и новыми ранами, из которых сочились кровь и гной. Ли проследил за вырезанной ножиком латынью, вьющейся по впалой груди, которую явно не раз вскрывали, если судить по скобам степлера, торчащим из его изрезанной грудины.       — Кто здесь? — вдруг хрипло бросил бес и закрутил башкой. Видеть он не мог — из каждой его глазницы торчало распятие, слышать — тоже, если судить по бронзе, залитой в уши. Марк поискал глазами тигель и нашёл его в углу — расплавленный металл горел там красным жаром. Видимо, Джемин каждый раз, когда нужно было вернуть слух демону, выдирал застывшую бронзу из его ушей, а когда снова нужно было оглушить, заливал новую порцию.       Но как-то бес учуял их присутствие. Джемин не подал вида, что услышал вопрос, и подошёл к шкафу, чтобы достать перчатки себе и Марку. Второй священник поставил саквояж на стол у стены и начал доставать свои инструменты.       — Джисон! — прокаркал бес и с невесть откуда взявшейся силой задёргал руками и ногами. — Джисон, где ты?       — Почему он разговаривает? — поинтересовался Марк, надевая перчатки.       — Я зашивал ему рот, но тщетно — он разрывает нитки и свои губы, — пусто сообщил На. — И отрезать язык или подрезать голосовые связки ему я не могу: мне нужно, чтобы он заговорил, а на отращивание новых у него уйдёт много времени, которого у меня нет. Он сейчас в таком состоянии, что даже раны заживить не может. Да и без языка он всё равно будет скулить и кричать.       — Ясно. Кто такой Джисон? Второй демон?       — Да. Мне кажется… — Джемин свёл брови. — Мне кажется, этот Джисон и есть причина, почему он держится. Думает, что его… напарник ещё жив.       Ли вспомнил о том эксперименте с крысами: одну группу животных бросили в чан с водой, и никто из них не продержался на воде больше пятнадцати минут. Но вот со второй группой учёные поступили иначе: когда крысы были близки к смерти, они достали одну, и остальные, видя, что спасение есть, держались на воде несколько суток, надеясь на спасение. Видимо, то же самое было с этим демоном: думая, что его напарник спасся, он надеялся, что и ему удастся.       — Удивительно, — Марк разложил инструменты на процедурном столике и подкатил его поближе к операционному. — Не ожидал, что демоны умеют надеяться. Они гораздо больше любят надежды лишать.       Джемин молча кивнул. Марк взял скальпель, обмакнул его в святую воду и, найдя (с трудом) нетронутый шрамами кусок кожи, на пробу сделал надрез. Обычно раны на демонах заживали прежде, чем клинок отнимали от их тела, но тут произошло то же, что и произошло бы с обычным человеком: ткани послушно разошлись, пошла кровь, стало больно, если судить по визгу, наполнившему темницу. Очень больно. Обычно они не так восприимчивы к боли. Святая вода разъедала ровные края пореза, пока не высохла, и теперь вместо ровного шрама там будет уродливый ожог, пока у демона не появятся силы отрастить новую кожу. Чего не произойдёт, ведь…       — Осталось ему немного, — констатировал Марк.       — Знаю, — поморщился Джемин. — Поэтому ты здесь. Все знают, что ты искусен в пытках. Мои способы не такие… деликатные, как твои. Я боюсь, что он умрёт, если я сильнее надавлю.       — Почему он не знает, что его напарник умер? Пепел буквально лежит рядом с ним, — мужчина отложил в сторону скальпель.       — Я отрезал ему голову железным клинком, и пока он отращивал новую, я успел перенести их сюда и умертвить Джисона. Затем я лишил его зрения прежде, чем он успел заметить его смерть. Надо бы убрать этот пепел…       Марк вскинул голову, чтобы посмотреть на друга, поражённый, что тому удалось обезглавить беса.       — Ты сделал это в бою?       Джемин пожал плечами.       — Я бы так не сказал. Я же говорил, что мне повезло. Джисон попал в глупую ловушку, а пока Ренджун его освобождал, я подкрался и отрубил ему голову. Дальше уже всё было просто, ведь второй был обездвижен. Он был, наверное, очень молод, раз угодил в такую ловушку.       Марк промычал. Уже не так поразительно, но всё равно — требовалась большая сила, чтобы махом отрубить демону голову. Позвоночник у них невероятно прочный, и обычно никто не пытался провернуть такую атаку — бесполезно. Вряд ли получится, да и демон от этого не умрёт. Его можно либо вот так вот замучить в церкви, либо застрелить четырьмя выстрелами или уколами из освящённого оружия, либо испепелить молитвами, но для последнего нужен сан архиепископа, не меньше. Остальные смогут только лишь удержать, а на сколько долго зависит от силы священников и силы самого демона.       Хотя обезглавливание, конечно, остановит беса, и этого хватит, чтобы застрелить его.       — Почему ты не уничтожил их на месте? — пытливо посмотрел Марк на Джемина. Тот отвернулся, чтобы подтянуть второй процедурный столик. Демон продолжал звать второго по имени и скулить. — Ты ведь мог.       — Мог, — кивнул священник. — Но мне нужна была информация.       Ли почувствовал, что ему чего-то не договаривают, но не стал продавливать, потому что в руках была проблема поважнее. Со вздохом он прочёл молитву, сбрызнул инструменты святой водой и приступил к работе.       Выдрать бронзу из ушей демона было не так просто — она, застывая, срослась с регенерирующими тканями намертво. Бес визжал и осыпал Церковь проклятиями. Кажется, он понял, что их двое, потому что желал им обоим сдохнуть самыми ужасными участями, плевался и то хохотал, то выл. Затем им пришлось немного подождать и покормить демона сырой ягнятиной, чтобы у него появились силы восстановить работу слуховой системы. Усложнялось всё тем, что тот отказывался есть и всё время звал Джисона, но в конце концов им удалось напоить его донорской кровью, а затем и заставить поесть, и он их услышал.       Однако это ничего не дало. Во время допроса он лишился когтей, большей части зубов, только что отросшего рога, ещё мягкого и полного крови; ему снова вскрыли грудину, и Марк плеснул туда азотной кислоты, в которой растворили серебро. Демон отключился от боли, разъедающей его внутренние органы, и священники решили немного передохнуть. Делая кофе на электрической плитке в углу темницы, Марк украдкой следил за Джемином и заметил, как тот собирал пепел, оставшийся от Джисона, а затем убирал разметавшиеся длинные чёрно-белые волосы демона с изувеченного лица и позволял им свободными волнами спасть с края стола. Джемин всегда был слишком добрым.       Позже, когда бес пришёл в себя, Марк срезал скальп с этими длинными волосами, а затем вбил в его череп двенадцать гвоздей. После каждого Джемин твёрдым голосом просил его рассказать, где затаились остальные. Демон не рассказал, зато в красках поведал, как заставил девушку убить своего отца, а не терпеть его побои, как отравил воду в единственном источнике в маленьком африканском селении и как пожрал десять девственников за последний месяц. Джемин горько плакал. Марк прокручивал распятия в глазницах демона. Демон кричал криком и звал Джисона.       Они возились всю ночь, пока Марк не решил, что достаточно. Их белоснежные альбы промокли в демонской крови, они провоняли серой, кислотой и гноем, но не добились ответа. Джемина слегка потряхивало от усталости — он признался, что не спал ещё две ночи до этого, при этом нёс каждодневную службу, и спасал его только крепкий кофе. Марк пошутил, что Богу не понравится, если его верного слугу убьёт не демон в бою, а всего лишь напиток. Демон слабым, но насмехающимся голосом выплюнул: «вашему богу плевать на вас».       Марк залил в уши демона бронзы, чтобы тот снова оглох.       Для выхода требовались такие же операции, как и для входа, и Марк мягко оттёр уже задравшего было рукав Джемина, чтобы проделать их самому. Тот благодарно кивнул. Мужчины пошли обратным путём и у ручья преклонились, чтобы испить из него и умыться. Холодная вода их немного освежила, но было видно, что прилива бодрости Джемину надолго не хватит. Они почти не разговаривали, а в конце Марку пришлось чуть ли не нести друга до его кельи.       В таком же духе прошли ещё несколько ночей. Демон побывал в железной деве, которую они вывезли к одному из подземных озёр, чьи воды они освятили и частенько опускали деву в них. Однако вдали от ярких ламп и не изрезаемый постоянно скальпелями, костяными ножами и кислотой, он немного собрал сил и звал Джисона сильнее обычного, пока у Джемина не лопнуло терпение, и он не выпалил: «Твой напарник в другом месте, прекрати его звать, ты лишь тщетно рвёшь глотку». Услышав это, демон заметался в железной деве, да так, что сорвал её с цепи, и приспособление рухнуло в озеро. Им снова пришлось ждать, — теперь уже пока демон не потеряет сознание от нехватки воздуха, потому что вытащить из воды сто пятидесятикилограммовое орудие пыток с беснующимся демоном внутри не представлялось возможным. Озеро стало мутно-красным от его крови.       Потом они перешли к дыбе (вертикальной и горизонтальной), дробили демону череп, провели его через испанский сапожок и костёр, но все эти дни прошли зря — демон так и не выдал местоположение.       В последний день пыток девой у того же освященного озера, Марк, неслышно идя по каменному коридору, чтобы сменить друга на посту, услышал разговор демона и священника.       — Я прошу тебя, Джемин, — донёсся негромкий голос беса, приглушённый стенами девы. — Скажи мне, где Джисон, умоляю, скажи мне. Он в этой церкви? Или он сбежал? Ты успел его поймать? Я почти освободил его, прошу, скажи мне, что он не здесь… Джемин, ответь!       — Я не скажу тебе ничего, пока ты мне не скажешь, Ренджун, — мёртвым голосом ответил На, а затем раздался лязг цепи — это дева снова опускалась в воду. Это Джемин снова избавлял себя от разговора с демоном.       — Нет-нет-нет, пожалуйста! Хватит! — зарыдал бес в неподдельных ужасе и панике, почувствовав грядущее. Задребезжали железные створки, о которые он забился, явно себя ещё больше калеча. — Джемин! Не надо! Остановись! Джисон! Джисон!       Вода поглотила его крики, и Марк услышал, как в тишине пещеры его друг упал на колени и тоже разразился в рыданиях. Несмотря на свою неимоверную силу, он всегда был самым мягким из них, близко к сердцу принимал невзгоды людей и сострадал как никто другой. Марк был почти уверен, что Джемин позвал его не потому, что ему не доставало умения вытащить из демона сведения (к этому моменту было понятно, что это невозможно), но потому, что ему самому не хватило бы душевных сил изощрённо пытать беса. В конце концов, сильной стороной отца На были быстрые убийства и сдерживающие молитвы, а не доведения до безумия.       Но удивителен был и сам демон (Марк сознательно отказывался называть его по имени, чтобы не очеловечивать чудовище). Ли никогда не слышал, чтобы бес умолял — они либо ломались в один момент, либо подыхали, не проронив ни слова нужной информации. Наверное, и это тоже подкосило Джемина. Даже Марку надоели визги посланника Сатаны.       Выждав ещё пару минут, мужчина вышел из тени. Джемин всё ещё был на коленях; лицо спрятано в ладонях. Марк со сжавшимся сердцем мягко отнял их и посмотрел в заплаканные глаза.       — За что? — всего лишь спросил На.       — Он это заслуживает, — так же кратко ответили ему, и Джемин обмяк, качая головой. Марк поднял за руки друга, обнял его крепко и горячо расцеловал красные от слёз щеки. — Подумай о тех многих, кого он замучил за свои столетия, кого убил и кого насиловал, скольких он толкнул на несмываемые грехи. Он заслуживает даже большего, чем это.       Джемин снова затряс головой.       — Ты не понимаешь! Он ведь… он ведь просит не за себя, ты слышал, он зовёт своего друга, он страдает за него и мучается за него! Разве демоны так поступают? Разве они не бессердечные существа? Ответь мне, Марк, ведь Он не отвечает мне!       Речи Джемина полосовали мужчину изнутри. С надломленным выражением лица он большими пальцами стёр прозрачные слезы с густых ресниц и поцеловал нахмуренный лоб. Как он мог поверить бесу после всего, что пережил? Что знал? Джемин ведь сам понимал, насколько конкретно этот демон силён — неудивительно, что он использует всё, что есть в его арсенале. Даже имитирует... душевные страдания. Иначе и быть не может.       — Демоны во многом похожи на людей, брат мой. Или люди на них, неважно. Что те, что другие подвержены эмоциям и порывам, чувствам и желаниям. Вот только у людей есть бессмертная душа, которую можно спасти, и порывы их могут быть благородны, а демоны же созданы, чтобы приносить беды. Они коварные, корыстные, лживые и опасные. Не поддавайся его словам и не давай своей вере дрогнуть. Этот демон тебе лжёт, пытаясь тебя растрогать, а Господь всегда рядом с тобой — пусть и незримо. Ты слышишь меня, брат? Давай помолимся.       — Да, — Джемин не смотрел в его глаза, но сложил руки в молитве, и они оба забормотали обращения к Богу.       Криков демона было неслышно под толщей воды.       Марк проследил, чтобы Джемин пришёл в себя, и тот даже искренне ему улыбнулся, прощаясь. Напоследок он наказал Джемину покончить с демоном, — оставлять его в живых смысла больше нет, и если ему так жаль, то добродетельно будет прекратить его мучения. На этот момент бес даже не мог регенерировать; рога, когти, волосы и зубы так и не отросли. Джемин сказал, что уничтожит его сегодня ночью.       Но покидал храм Марк с тяжёлым сердцем. Солнце, наконец-то разогнавшее тучи, утопило в своих ослепительных лучах и белые стены храма, и статую Девы Марии, и чёрную высокую фигуру епископа На, стоящую у ворот, но не смогло разогнать тревогу на душе епископа Ли.

_____

      Наступил июнь. Яблоневые цветы отцвели, и приказано было подмести двор и дорожки. Марк иногда вспоминал о том юноше, Хэчане, и улыбался, вспоминая васильковые глаза: то весёлые, то серьёзные. Встретиться им не довелось, но Марк подозревал, что у него сейчас пора экзаменов, и лишь надеялся, что мальчик продолжал изучать Священное Писание, и что родители его на этом ещё не поймали. Мужчине было интересно, почему ему поставили такой строгий запрет. Какая мать захочет, чтобы её сын не был таким прилежным, вдумчивым и вежливым ребёнком, готовым творить добро? Сие было тайной для священника, и он решил оставить её разгадку на встречу с Хэчаном — он был уверен, что они ещё увидятся.       И они увиделись. Это произошло на ярмарке: стоял особенно жаркий денёк, разноцветные палатки распустились по площади подобно цветам, бегали дети; их смех колокольчиками ласкал слух Марка. Кто-то надувал мыльные пузыри, где-то играл аккордеон, ленточки над палатками с зазывающими торговцами трепал ветер. Неосознанно даже для самого себя святой отец искал похожие ленты в толпе, которые украшали бы знакомую соломенную шляпу, но их нигде не было видно. Марку пришлось перестать бить баклуши и заняться делом.       Они сами продавали религиозные вещи: вырезанные из дерева распятия, баночки святого масла и воды, кувшины, которые слепили сами, иконки, свечи и прочее. Все вырученные деньги должны были отправиться в несколько благотворительных фондов и туда же то, что принесли бы миряне — Марк заранее позаботился о том, чтобы его приход знал об этом, и люди приносили то, что хотели отдать детям. Книги, игрушки, одежду, кто-то просто сдавал деньги. Марк же принёс чёрно-белые демонские волосы, которые сам вымыл, срезал аккуратно со скальпа, и сплёл в косу. Сейчас это были просто волосы, из которых можно сделать чудесный парик для онкобольных людей, а возможно и несколько — коса была длиною в метр и толстая, как якорный канат.       Он и несколько семинаристов не успевали продавать и считать вырученное — люди в хорошем настроении щедры и склонны к доброте, и в этот прекрасный по всем меркам день их благотворительное дело процветало. Сутану Марк снял, оставшись лишь в брюках и чёрной рубашке с белой колораткой, потому что жара стояла неимоверная, и закатал рукава, однако и это не помогло. Не спасала даже тень их палатки, но ничего не поделаешь. Мужчина достал из-под прилавка новую партию иконок и бутылочек, чтобы выставить их, вытер рукой пот из-под чёлки и только сейчас заметил знакомую шляпу. Ленты на ней были красные.       — Здравствуйте, сын мой, — с искренней радостью первым поздоровался Марк, и Хэчан подпрыгнул на месте, слишком увлечённый рассматриванием прилавка.       Но, оправившись от испуга, он тоже ярко улыбнулся священнику и поклонился.       — Давно не виделись, ваше высокопреподобие.       — Пожалуйста, просто отец Марк. Оставьте церемониалы.       — Как вам будет угодно, отец Марк, — с акцентом на обращение произнёс Хэчан, заставляя старшего рассмеяться. — Что это тут у вас?       Марк обратил внимание на то, что держал Хэчан в руках, обтянутых кружевом. Та самая демонская коса.       — О. Это пойдёт в благотворительный фонд для онкобольных.       — Откуда же у вас такая роскошь? — юноша поиграл косой, позволяя солнцу заиграть синими и снежными бликами в чёрных и белых прядях.       — Это… — священник помедлил с ответом, вспомнив вой чудовища, когда его лишали скальпа. — …пожертвовал мой друг.       — Какие шикарные волосы у вашего друга! — Хэчан снял свою шляпку и, кое-как повесив косу на свою макушку, снова надел. Выглядел он, учитывая то, что его собственные рыжие волосы выбивались из-под шляпы, глуповато, но очаровательно, и Марк с умилением наблюдал, как он строил рожицы в зеркало у соседней прилавки и крутился вокруг своей оси, позволяя косе виться по спине. Какое же чудесное дитя.       Святой отец знал, что Господь любит всех одинаково, но ему казалось, что именно в этом ребёнке Он сплёл всё доброе и хорошее, что есть на свете: солнечный свет и чистоту облаков, запах мирта и мягкость пшеницы; кроткий, но живой ум и желание созидать.       — Ну всё, прекращайте дурачиться, сын мой, — позвал Ли паренька, и тот послушно снял с головы чужую косу и положил туда, где взял.       — Завидую волосам вашего друга, — слегка надув губы, выговорил Хэчан, в последний раз проходясь ладонью по шёлковому переплетению прядей. — Очень красивые. Но, наверное, он очень старый? Столько седых волос...       — «Не будем тщеславиться, друг друга раздражать, друг другу завидовать», — процитировал Марк Послание к Галатам. — Помните, сын мой, что зависть есть грех. Да и вам не следует завидовать чужим волосам — ваши кудри...       — Что мои кудри? — голубые глаза прищурились с хитринкой, и Марк почувствовал жар в щеках, появившийся не от температуры воздуха.       — …как угли в январском костре, — закончил святой отец, и Хэчан смутился, опустил взор долу.       — Спасибо…       Слегка нервно он достал из кожаного портфеля, что висел у него на плече, небольшой кошелёк, оттуда извлёк порядочную сумму денег и бросил её в ящик для пожертвований. А затем Марку протянули конфетку в бумажной обёртке, лежащую на пухлой розовой ладони.       — А это вам, отец Марк.       — О, я не ем сладкое, — мягко отказался мужчина, на что Хэчан заканючил:       — Отец М-а-а-рк, сегодня мой день рождения! В честь моего дня рождения съешьте, пожалуйста? Я их сам сделал и даю каждому, так что вы не исключение!       — Ладно, ладно, — святой отец со смешком принял конфету и подумал, что отдаст её кому-нибудь другому позже, но Хэчан, будто прочитав его мысли, умилительно нахмурил брови.       — Ешьте при мне! Я от вас не отстану, я ведь старался принести в свой день рождения всем немножко радости. Клянусь, они вкусные! Вам понравится.       — Хорошо, хорошо, в честь вашего рождения, — сдался Марк и, развернув бумажку, увидел овальный, красно-прозрачный, как кровь Христа, леденец. На вкус он оказался гранатовым и кислоты и сладости в нём было идеальное количество. Немножко терпкости от косточек. От этого маленького леденца по всему телу Ли растеклось медовое тепло.       — Ну как? — засветилась нетерпеливым любопытством мордашка юноши, и мужчина, даже если бы было невкусно, не смог бы об этом сказать.       — Вы молодец, Хэчан. Я уверен, эти конфеты принесли много радости всем, кому вы их дали. Они действительно очень вкусные.       Марк умолчал о том, что больше радости ему принесли искрящиеся глаза парня и его улыбка в форме сердца, и само его присутствие, звенящее юностью и добротой.       — Я рад, что вам понравилось, — шепнул Хэчан, краснея под светящимся взглядом мужчины.       — Но на будущее: я люблю арбузы, — подмигнул новоиспечённому кондитеру священник.       — Арбузы?! Где же я возьму арбузный сок в это время года! — возмутился полушутливо парень, однако тут же подмигнул в ответ: — Но я запомню ваши предпочтения, отец Марк.       Мужчина кивнул и от всей души поздравил:       — С Днём рождения, сын мой. Я уверен, Бог послал лучших ангелов на землю в тот момент, когда вы родились, и я благодарю его за это.       Юноша приоткрыл губы, удивлённый и восхищённый такими словами, ; что-то почти с них сорвалось... Если бы не холодный и глубокий голос, их прервавший:       — Хэчан.       Краска отхлынула с лица Хэчана, и всё в Марке воспряло в желании утянуть мальчика за свою спину, защитить от этого тона. Мужчина вцепился пальцами в края прилавка, но Хэчан стрельнул в него взглядом, как бы предупреждая, и Ли сжал зубы.       — Папа, — несмело улыбнулся незнакомцу юноша, и марково напряжение немного ушло. Значит, это не просто какой-то незнакомец.       Но внимание его зацепило то, что отец Хэчана был не один — он держал за руку другого, и священник тут же сложил два и два.       Мужеложцы. Содомиты. Гомосексуалы. Два высоких, бледных и черноволосых мужчины с чёрными глазами и замкнутыми лицами. Марк заставил себя нацепить безразличную маску, встречаясь взглядом с тем, кого Хэчан назвал папой, и тот практически незаметно поднял подбородок.       — Доён, — позвал второй мужчина успокаивающе, и Доён на секунду посмотрел на своего, если судить по золотым кольцам на их пальцах, супруга.       — Сын, что ты здесь делаешь? Разве я тебе не говорил не заниматься этой ерундой?       Хэчан перевёл испуганный взгляд на него и беспомощно открыл рот.       — Я… — вышло мямлянье.       — Ваш сын оставлял пожертвование для онкобольных людей, — вступил Марк твёрдо, но учтиво, сцепив руки за спиной. — Не хотите ли и вы? Если вам, конечно, онкобольные люди не кажутся «ерундой».       — Откуда нам знать, что вы не прикарманите их себе? — выплюнул Доён, коршуном впиваясь в плечо сына, и Марк заметил, как от этого действа поморщился мальчик.       — Папа, но ведь…       — Сын, — предостерегающе вставил второй мужчина, и Хэчан дёрнулся в сторону; если бы не рука отца, крепко держащая до белых костей, его бы отбросило на добрый метр.       Марк сощурился.       — Все чеки и отчёты вы сможете увидеть в нашей бухгалтерии, а также в бухгалтериях организаций, указанных на листовке. Также мы принимаем неденежные пожертвования, если вас беспокоит сохранность денег, а ещё вы можете приобрести что-то из церковной продукции: иконы, свечи, платки, молитвословы, натуральный мёд… Всё вырученное пойдёт в различные благотворительные фонды.       — Нет, спасибо, мне не нужна эта дрянь, — Доён скривился. — Хэчан, Джэхён, мы уходим.       — Да хранит вас Бог, — напутствовал им Марк прохладно. Даже если не учитывать факта греховности мужчин, он понял, что люди перед ним жестокие и холодные — совсем не те, что нужны такому светлому ребёнку как Хэчан.       Ему было больно видеть, как мальчик, низко склонив голову, уходил за родителями, — если их так можно назвать — и он окрестил знамением спину Хэчана. Будто почувствовав это, юноша обернулся, и Марк послал ему ободряющую улыбку. Но маленькое солнце-улыбка не вышло за красный горизонт губ, и священник почувствовал, как отвратительно кольнуло беспомощностью и злостью под ребро. Сердце его воззвало к Богу, прося сил, которых не хватало, чтобы защитить светлое дитя от тьмы, сжатой в руках этих мужчин.

_____

      Хэчана он не видел и всё чаще волновался о юноше. Порой, когда тревога становилась невыносимой, Марк запирался в своей келье и, преклонившись перед скромными иконами Богородицы и Христа, исступлённо молился за дитя, прося их направить Хэчана правильным путём, который бы привёл его к счастью и благоденствию. Мужчину охватывал холод, а затем жар, пот выступал на его висках; слова путались, судороги охватывали его члены, но он не прекращал молитв.       — …Если Ты сотворил такое чистое создание, как он, то не бросай его, не заставляй его мучиться, даруй ему сил, не дай тёмным силам столкнуть его с правильной дороги, сохрани его под своим крылом… — шептал епископ, раскачиваясь из стороны в сторону.       Также он просил и о его отцах. Грешники, отвергающие веру, должны были открыть свои глаза, осознать свои ошибки и покаяться в них, но не все могут внемлить писаниям и задуматься о деяниях. И Марк молил Господа послать к этим двум мужеложцам слуг, несущих Божие слово о спасении и исцелении, и чтобы говорили они так, чтоб Слово коснулось их сердец и освободило их от греха.       Ещё епископа Ли волновал его друг Джемин. Они созвонились, и по тону Джемина, вернувшегося к своему обычному весёлому, оживлённому состоянию, можно было бы предположить, что у него всё хорошо, но, когда Марк спросил, разобрался ли он с тем демоном и как у него дела в общем, На замолчал и ответил только: «С ним покончено. Я в порядке». Что не внушило доверия.       Но Марк почувствовал, что это деликатная для Джемина тема, и переключился на их рутинные дела. Демоническая активность всё ещё не уменьшилась, и Марку, как одному из лучших охотников, приходилось уничтожать и изгонять бесов в два раза чаще обычного.       Епископ Ли не жаловался. Как он и говорил, свою работу он выполнял с рвением, каких не сыскать — потому он и был лучшим. Раз за разом всаживая пули в головы, плечи и грудные клетки демонов, он чувствовал, что служит Господу и всем людям. Читая молитвы, он надеялся, что кто-то сегодня будет спать спокойно и не совершит греха, потому что он сегодня убил ещё одного демона.       Но это выматывало, бесспорно. Вставать с рассветом, ложиться за несколько часов до него. Молиться. Служить литургию. Тревожиться. Венчать, отпевать, крестить, разговаривать с прихожанами. Снова тревожиться. Снова молиться. Тренироваться. Убивать демонов. Найти место для сна или досуга в последнее время было невероятно сложно, а значит, не было возможности сбросить с плеч груз, нещадно отягчающий само существование. Но и показывать стресс епископ Ли не имел права — настоятель храма должен быть светочем доброты и спокойствия для прихожан, тихой гаванью, где они могли бы отдохнуть душой.       Марк задумался, кто же для него станет тихой гаванью, но тут же одёрнул себя — своё утешение ему надо искать в вере. С этими мыслями мужчина взял требник и пошёл в церковный сад, чтобы там найти уютное место под каким-нибудь деревом и передохнуть хотя бы на полчаса.       Он отправился в самые глубины церковного сада, куда обычно никто не ходил. Граничил он с лесом, что спускался с другой стороны холма, на котором стоял храм, и Марк любил устраивать себе сиесту между сосен в обычное, мирное время. Там он и планировал отдохнуть.       Чего он не планировал, так это встретить Хэчана. Юноша стоял за низкой каменной белёной оградой и, казалось, был в равнозначной степени удивлён встретить Марка. Шляпа у него сбилась и сидела на голове косо, щёки нарумянены как от бега, а смуглые ноги в шортах исцарапаны травой и ветками.       — Отец Марк, — выдохнул Хэчан.       — Хэчан, — так же тихо вымолвил Марк.       Они оба устремились навстречу друг другу, но остановились у самой ограды: Марк — потому что негоже было епископу лазать через ограды, а Хэчан — испугавшись, что священнику теперь мерзко общаться с ним.       — Здравствуйте, сын мой, — таким тоном говорят с животным, которого боятся напугать, но хотят приласкать.       Постоянная тревога отхлынула и прильнула одновременно. Хэчан был здесь, но лицо его больше не светилось изнутри — как кто-то задвинул шторы в окно родного дома или тучи заволокли рассвет. Руки он замком прижал к груди, как-то весь сжался, застыл подобно жертве перед хищником, и его голубые глаза с красными каёмками век отразили страх и печаль.       — Что с вами, Хэчан?       — Я… Мне так… — тонкие узловатые пальцы-веточки задрожали у складок розового хлопка. — Вам не отвратительно смотреть на меня, отец Марк?       Что-то в груди мужчины обрушилось с грохотом Потопа, когда губы юноши скорбно скривились, и он стыдливо опустил лицо. Наплевав на то, что его сутана изгваздается в побелке, Марк перемахнул через ограду, чтобы охватить руками нежные щёки. Отринуть чужую боль, боль Хэчана было невозможно.       — Глупое, глупое дитя… — зачастил шёпотом священник. — С чего бы мне испытывать отвращение?       — Потому что… я… такой… п-потому что мои родители… такие? — сухие рыдания защёлкали в горле.       — Разве вы что-то сотворили дурное, Хэчан? Разве вам есть, чего стыдиться? То их грех, не ваш! А вы… чистейшее создание, вы ангел, вы заслуживаете только любви, вы слышите меня? Сын мой! Я никогда в жизни не смогу испытывать к вам отвращения или… или ненависти или злобы!       — Неправда, — затрясся Хэчан, и шляпа, и так сидевшая наискось, упала с его головы на изумрудную траву. Медные волосы вспыхнули под солнцем, проникающим сквозь ветви, как нимб, как свет, что в первый день творения создал Господь; засияли стрелами купидонов его ресницы. Но ещё заблестели не пролившиеся слёзы, и Марк почувствовал щемящую боль напополам с нежностью, видя их.       — Чистейшая правда! — воскликнул он. — Я…       — Поклянитесь мне, — перебил Хэчан вдруг глухим голосом, вцепляясь в чёрную грубую ткань сутаны. — «К Тебе взывали они и были спасаемы, на Тебя уповали и не оставались в стыде!», поклянитесь перед Богом, что не оставите меня, что не возненавидите, святой отец, поклянитесь!       Под серебряным крестом, что таился под одеждой Марка, разгорелся жар. Он охватил его руки и ноги, обжёг его всего изнутри, но то был огонь благодатный, наполняющий его силой на благие и великие поступки. Вглядываясь в лицо Хэчана, в глаза под надломленными бровями, в которых падающими звёздами в озере отчаяния и страха трещала надежда, мужчина думал о том, что это то, ради чего он служил Господу — чтобы не стояло таких слёз, чтобы никто и никогда больше не чувствовал себя отверженным и нелюбимым. Господь всепрощающ и всемилостив, и Марк, как слуга его, должен простить и возлюбить этого юношу. Держа его в своих руках, мужчина думал, что готов положить свою жизнь, служа этой цели.       — Клянусь, — горячечно прошептал отец. — Клянусь перед Богом, клянусь всем, что было у меня и будет, я не оставлю вас, сын мой. Мой храм и руки мои всегда будут открыты для вас, никогда я не возненавижу вас. Когда бы вам ни стало горестно, тяжело, когда вы будете думать, что потеряли дорогу к свету, когда будет казаться, что вокруг только тьма, знайте, что я и Бог всегда будем с вами; Он направит вас, а я проведу вас за руку чрез бурю. Истинно я клянусь вам в вечной любви и прощении до конца жизни своей, сын мой.       Хэчан слушал его, не мигая и не дыша. Священник перед ним казался ему самим Богом, что наконец-то принял его в свои тёплые летние объятия, и облегчение затопило существо юноши: он наконец-то прощён и наконец-то любим и будет во веки веков.       Ему сделалось дурно от того, как стало хорошо. С всхлипом он рухнул на грудь священника, и тот обнял его тесно и нежно, положил широкую ладонь на нагретые кудри. Правым ухом Хэчан услышал глубокий и быстрый стук сердца Марка, и он вжался в него, потому что в нём было подтверждение только что данной клятвы. Слёзы, что он сдерживал, наконец-то пролились, но то были слёзы счастья, и за них не было ни стыдно, ни совестно. Хэчан знал, что отец Марк примет их и его примет всякого: плачущего, с грешными родителями, неправильного, сломанного. Значит, не тщетно всё, не ошибся Хэчан в этом мужчине, что впервые в жизни подарил ему надежду и веру.       Марк сел прямо на траву, всё ещё обнимая юношу. А Хэчан и не против — ему приятно было опереться на грудь священника. Вдруг накатила сонливость. Ароматы цветущего леса и немножко ладана от сутаны закружили голову. В траве сверчали букашки, пересвистывались и перекрикивались птицы. Щипало царапины на ногах. Белые носки безнадёжно испорчены, замшевые туфли в пыли, шляпа отброшена. Хэчан чувствовал себя взъерошенно, как будто кто-то мусолил его в потной горсти, а теперь эту горсть разжали и положили его на солнце дозревать. Хо-ро-шо...       — Откуда же вы так бежали? — нарушил тишину Марк. Пальцы его одну за другой распутывали медные кудри.       — Важно не откуда, а куда, — ответил Хэчан, не открывая глаз.       — Тогда куда же вы бежали?       На языке вспыхнул ответ: «К вам», и Хэчан почти ляпнул его бездумно, но вовремя остановил себя и вспомнил, что лежать на груди духовника, наверное, неправильно, и подаваться его рукам — тоже. Особенно ему.       — Сюда, — всё-таки ответил юноша и отстранился, но недалеко — под бок. Коленями он касался бедра, обтянутого сутаной, и всё внутри звенело от осознания того, что Он рядом. — Побыть в саду. Увидеться… с вами.       Почти как «к вам», но звучит, вроде, немножко лучше. Марк улыбнулся и достал из широких карманов сутаны свой требник.       — А я шёл отдохнуть в одиночестве и помолиться.       — То есть я вам помешал отдыхать? — снова, как в тот раз, надул губы Хэчан, и священник снова усмехнулся. Нужда этого дитя в одобрении и внимании умиляла.       — Вовсе нет, Хэчан. Быть с вами — отдых для меня.       Хэчан расцвел, потёр лицо, стирая высохшую шелуху слёз и полез в карман шорт. С трудом он выцарапал оттуда помятые конфеты.       — Раз так, то за то, что вы меня обрадовали, вам полагается конфетка. Снова не арбузная, к сожалению, но тоже вкусная! Возьмите. Бог приказывал делиться.       — Спасибо, — в этот раз Марк принял конфету без отнекивания. Барбарис. Мёд. Тепло. Мужчина перекатил конфету во рту, позволяя ей простучать по ряду зубов, сглотнул сладкую слюну и решил, что вовсе не против есть хэчановские конфеты почаще. Ужас, как они хороши. — Что вы туда кладёте, Хэчан, что леденцы у вас получаются такими вкусными?       — Любовь, — бесхитростно и безмятежно ответил юноша, и Марк действительно поверил, что это и есть секретный ингредиент сахарного счастья, упакованного в вощёные бумажки.