halo

      Хэчан с тех пор посещал Марка гораздо чаще. Не сговариваясь, они выстроили собственный график встреч: полдень после службы Шестого часа среды и закатные часы пятниц. Марк говорил тихое «Здравствуйте, сын мой», а юноша отвечал ему нежными улыбками и вместо приветствия давал леденец — каждый раз новый вкус. Марк иногда приносил сладкие пирожки с вишней из церковной столовой, и Хэчан благодарно их уминал.       С течением лета юноша темнел кожей, сам становясь похожим на румяный бок печёного пирожка, а из-за этого иногда дулся и отказывался снимать свои широкополые шляпы, боясь загореть ещё сильнее. Марк смеялся, мягко отбирал головной убор и говорил мальчику не стыдиться и не прятаться в тени.       — Помните, что Он, сотворив всё и вся, сказал «хорошо весьма». Бог был доволен своим творением тогда и доволен вами сейчас, ведь вы — тоже Его творение, отражение Его образа. Ваша кожа, ваши кудри, ваша улыбка, ваш открытый добрый взгляд — это Божий образ, а значит прекрасный.       — А вы? — спрашивал Хэчан, смотря на священника во все глаза. — Вы довольны мной?       — Чудное вы дитя, — улыбался в ответ Марк вместо ответа (потому что ответ был крайне очевиден) и гладил блестящие волосы.       Хэчан краснел то ли от стыда, то ли смущения, бурчал себе под нос и зарывался в молитвословы, которые Марк приносил, чтобы учить юношу Писанию, и проявлял такое рвение и заинтересованность, что учить его было всласть.       После учений они часто молились в два голоса.       — …Заступник мой Ты и прибежище моё, Бог мой и уповаю на Него… — дрожащим шёпотом тараторил юноша, не отводя взгляда от прикрывшего глаза мужчины, и тот вторил ему спокойным голосом:       — …Ибо Он избавит тебя от сети ловцов и от вести тревожной. За плечами Своими сокроет тебя, и под крыльями Его будешь надеяться, — как оружие окружит тебя истина Его…       А епископ ощущал, что на него смотрели, и в середине фразы открывал глаза, улыбался Хэчану и снова закрывал, продолжал молиться:       — Не убоишься от страха ночного, от стрелы, летящей днём; от опасности, во тьме блуждающей, от несчастья и демона полуденного…       Хэчан не знал, куда себя девать. Ему хотелось плакать от наполняющих его чувств; они жгли его нутро стыдом и любовью, и благодарностью, страхом, что всё пойдёт пеплом, и надеждой на то, что всё будет хорошо. Но он не мог лить слёзы, ведь отец Марк начнёт задавать вопросы, а этого ему бы хотелось меньше всего. Юноша желал быть в их солнечном, избыточном пузыре с ясенями, стрекозами, пирожками и молитвами сколь возможно долго, так что он низко склонял голову и молился от всей своей души Иисусу об этом, обещая внутренне, что всё вытерпит и всё вынесет, лишь бы Он не оставлял его.

_____

      И Марку тоже было тяжело уходить от Хэчана. Он бы с радостью смотрел на своего усердного ученика и считал веснушки, расцветающие на его щеках от солнечных поцелуев. Но долг звал епископа, и каждую ночь Марк снимал сутану, надевал «гражданскую» кожаную куртку и выходил во тьму.       Иногда он кооперировался с другими священниками. Больше всего ему нравилось работать с отцом Джоном. Этот огромный светловолосый мужчина разделывался с демонами неделикатным Пустынным Орлом быстро и с позитивом. Иногда Марку казалось, что такой человек, как Джон Со, совсем не подходил на роль духовника (особенно когда он приезжал или уезжал на своём Харлее или врубал Бруно Марса на собраниях), но он был весёлым, пел госпел у себя в приходе и нёс собственный яркий свет. Этого хватало, чтобы Марк его уважал.       Несколько раз он присоединялся к Куну. Отец Кун предпочитал останавливать демонов молитвами, а затем использовать арбалет, но все знали, что гораздо больше он любил работать в офисе, следить за бухгалтерией и посылать отчёты в Ватикан, нежели выходить на полевую работу и косить нечисть.       Были и другие: Лукас, тот же Джемин, Чону, Шотаро, Сяоджун. Хотя в поле последние выходили редко, больше работая в шпионаже, — демона высокого уровня, скрывающегося под человеческой шкурой, определить просто на глаз было невозможно, поэтому приходилось отслеживать демоническую активность и выискивать подозрительных. Но даже им приходилось иногда брать в руки оружие и вступать бой, потому что демон, который понял, что его раскрыли, моментально нападал.              И как же Марк оказался один в заброшке наедине с демоном высокого класса, о котором они не знали, при таком-то избытке возможных помощников — одному Богу известно.       — Еписко-о-оп Ма-а-ар-р-рк… — промурлыкал бес перед ним. Мужчина выдохнул, крепче сжимая нагревшуюся от ладони и скользкую от крови рукоятку револьвера. Страха не было — он положил тысячи демонов, прежде чем встретиться с этим, но инстинкты кричали ему, что совсем скоро станет очень, очень жарко. И подмога ох как не близко, а Марк ох как вымотан — полчаса назад ему пришлось перебить с дюжину мелких сошек. Они слабы и не представляли опасности по одиночке,но было их больше пяти, — а это уже проблема.       Мысленно он пробежался по тем жалким остаткам запасов, что у него были: шесть пуль в барабане, три костяных метательных кинжала, стилет, один бутылёк святой воды с серебром и бесчисленное количество молитв в голове, что не остановят надолго такого сильного демона, как этот, даже если бы Марк был сконцентрирован до максимума и не уставшим после боя. Сейчас его спасал только маленький защитный круг диаметром максимум в метр, что он успел нарисовать кусочком мела, спрятанном в носке туфли. Но этот круг не абсолютная защита, и что-то предпринять точно придётся.       — Что же вы тут делаете совсем один? — демон покачивался с пятки на носок и дёргал пальцами от нетерпеливого предвкушения. Глаза его светились тусклым блевотным жёлтым.       — Не твоё дело. Назовись, демон, — прорычал вместо ответа Марк.       — О-о-о, мы ведь незнакомы, точно! — засияла в притворной вежливости зубастая пасть. — Ваши шпионы не смогли меня обнаружить, так что да, я с радостью представлюсь, ваше высокопреподобие!       Бес молниеносно оказался у самой границы круга и прижался когтистыми руками к невидимой преграде (отлично, просто отлично, этот бес ещё и развил навык телепортации). Хорошо стали видны его острые зубы, стоящие в два ряда, и безумие в мерцающих козьих зрачках.       — На-ка-мо-то Ю-та, — с каждым приторно выговоренным слогом демон материализовывался с разных сторон круга, пытаясь проникнуть за его стены, и они стеклянно-гулко дзынькали на каждый его яростный толчок. Марк не мог не вздрагивать. Он судорожно разворачивался, боясь, что каким-то образом демон нарушит границы или вытворит что-то, но не поспевал за телепортом. — Попробуйте остановить меня своей латынью, отец М-а-арк! Мне даже интересно, получится ли у вас.       — Да пошёл ты, — прошипел мужчина, поняв, что латынь тут действительно не поможет, и глубоко задышал, сосредотачиваясь. Очевидно, что телепорт вне пределов его скорости, в конце концов, он всего лишь человек, и тело у него человеческое. Но не зря ведь он — один из лучших, не правда ли?       — Что может лучший из епископов совсем один, а, а, а? Отец Марк! Позовите своего Бога, он же всегда с вами! Позовите ради меня! Ну же!       Демон продолжал попытки пробиваться за границы, и Марк надеялся, что он не остановится в своём безрассудстве, иначе весь его план пойдёт к чёрту.       «Господи, светом Твоего сияния сохрани меня утром, и днём, и вечером, и перед сном…»       Вдохнув, как перед прыжком в прорубь, епископ одним движением ноги стёр буквально пару сантиметров мела, создавая брешь в границе, и демон ожидаемо ринулся туда всей своей мощью; визги и улюлюканья от радости допущенной священником «ошибки» очередью вспороли пыльный воздух заброшки. Затрещали его ломающиеся кости, лопнула с шипением человеческая шкура, обдираясь о края барьера. Марк, хоть и был готов к этому, не сумел сдержать ужаса, видя, как бес, наплевав на своё собственное тело, стремился убить его. Изломанная и изодранная когтистая рука за секунды налилась твёрдостью срастающихся костей и сшивающихся мышц, а его череп, переломившийся надвое, вваливался в себя. Глаза не выдержали давления и лопнули, повисли на остатках нервов — так сильно монстр протискивался в узкий зазор.       Не дожидаясь, пока бес полностью втиснется в круг и восстановится, Марк судорожно нарисовал дополнительный антидемонский символ и, закончив, выпрямился. Дело сделано. Осталось только выдержать хотя бы несколько секунд в узком кругу с демоном — затея смертельно опасная, но другого выхода не было.       Грудная клетка демона стала похожа на мешок, острые кости колена, что проталкивали в брешь, прорвали мышцы и кожу, но регенерация беса была на невероятном уровне — фиолетовая плоть слоями нарастала на место мгновенно, и рука, уже продравшаяся сквозь преграду, бешено крутилась туда-сюда. Марк уворачивался как мог, однако долго везти ему не могло — лапа схватила его левое предплечье.       Раздался влажный хруст.       Мужчина заорал — демон как спички переломил его лучевую и локтевую.       «Нет! Ещё не время! Ещё не время… С-силой благодати Твоей скрой и удали все беззакония, происходящие по наущению дьявола!»       А затем его начали трепать, как пёс треплет резиновую игрушку, и Марк, скрежеща зубами в попытках отречься от обжигающей добела боли, достал из-за пазухи маленький костяной кинжал. С силой он вонзил его в чужое пястье и ещё раз, и ещё, кромсая неаккуратно фиолетовые пальцы и собственную руку, но всё это было неважно, неважно, неважно, ему надо выбраться и убить чудовище, а рука заживёт, ещё раз удар, ещё раз, отцепись.       «…избавь меня от всех покушений вражеских, от всякого зла, колдовства, волшебства, чародейства и от дурных людей, да не смогут они причинить мне никакого вреда…»       Демон просочился уже почти весь, осталась только вторая рука и нога по колено; голова его начала восстанавливаться снизу, и вот уже стал виден его безумно улыбающийся рот, заклекотала в глотке кровь, поднявшаяся из разорванных лёгких.       — Вот вы и попались, святоша! — голосом тысячи горящих душ прокричал бес и сбросил непролезающую руку, что и так висела на одном лишь локтевом суставе, как ящерица отбрасывает укушенный хвост, спасаясь бегством.       — Сейчас я вас сожру! — розовый язык прошёлся по клыкам. — Не представляете, сколько демонов желает разодрать вас на куски! Как же я рад, что такая честь досталась мне, отец Ма-а-арк!       Марку не хватило всего лишь мига, чтобы увернуться от пасти беса, и ряды мелких, острых зубов вонзились в его плечо.        «…Если какое зло замыслено или сделано, то возврати его лучше в преисподнюю…»       Сопротивляться этой боли было невыносимо. Тщетно Марк пытался вырваться, тщетно втыкал костяной ножик в шею демона — тот с хохотом гиены неистово вгрызался в его плоть, отравлял её каким-то дурманом, и это надо было срочно прекратить, иначе Марк так и умрёт здесь, а этот монстр пойдёт жрать и калечить невинных существ, и потом станет визжать и танцевать над их курящимися трупами. Искрой в сознании взлетела мысль: эти фиолетовые руки разрывали нежное человечье мясо, чёрные губы высасывали душу из голубых глаз, хищный рот лизал смуглые веснушчатые щёки, перед тем как обглодать их с черепа, и в голове мужчины закрутилось лихорадочное «защитить-защитить-защитить».       Марк выдрал из кармана бутылёк со святой водой и разбил его о едва восстановившуюся демонскую башку.       Юта заверещал, выпустил священника, лихорадочно начал сдирать с себя только отросшую заново кожу, что разъедало святой водой. Это дало Марку те необходимые две секунды, за которые он успел выполнить свой план: выйти за пределы круга и восстановить его границы мелом.       Демон оказался заперт внутри.       Мужчина отковылял на пару шагов от круга, кулем осел на пыльный бетон.       — Потому что Твоё царство… и сила, и слава, Отца и Сына, и Святого Духа… Аминь, — хрипом закончил Марк молитву, что твердил про себя всё это время.       — Ам-м-м-и-и-и-нь! — волком вытянул бес, передразнивая, и застыл, как будто внутри круга остановилось время — только мясо на вырастающей заново руке двигалось, обволакивая кости. — Аминь! Аминь! АМИНЬ! Ой, кажется, что-то ваш боженька не отвечает, отец Марк!       — Он… и не ответит… — Марк закрыл глаза, баюкая сломанную руку. — И я… ответа не жду… Просто верю, что Он ведёт меня нужным путём…       Священнику говорить было сложно — чёрные мушки подбирались к его зрению с краёв, и какой-то яд с клыков демона отравлял его сознание. Боль в руке и плече тупо била мышцы и кости изнутри. Наверное, не стоило ему вести светские разговоры с демоном и тратить силы, но епископ не мог не пытаться донести истину — даже если случай казался безнадёжным.       — Всё, что даёт… или не даёт… оно всё… на благо, понимаешь, демон? От чего-то уберечь… или испытать… Закалить… чтобы достойными стали…       — Смех, да и только! — Юта присел на корточки и пошкрябал пол рядом с символом когтём. Коснуться самого символа он, конечно, не мог. — Ваш божок создал нас и вас, как бишь вы там говорите, по своему собственному образу и подобию. Он дал нам и вам волю, да только вы выбираете слепо идти туда, куда вас гонит кнут, которого вы даже не видите и не чувствуете! Глупые, покорные овечки, не испытывающие ни настоящей любви, ни тоски, ни жалости. У вас есть только пустая вера, а её ошибки вы любите вешать на нас. Скажите-ка, отец Марк, когда вы их совершаете, вы тоже говорите: «Пути Господни неисповедимы»?       — В жизни не делал… ничего дурного… — ощерился Марк. Чёрт, надо бы убить беса, а не точить лясы о вечном, иначе он что-то предпримет. Видимо, от использования магии его останавливало только желание лично пожрать духовника, но, будучи физически запертым, он начнёт использовать всё, что есть в его арсенале.       Однако возможность сделать четыре точных выстрела на такой скорости, что опередила бы скорость демонской регенерации (учитывая ещё и ухудшающееся состояние), стремительно приближалась к нулю. И Марк это очень хорошо осознавал, поэтому надо было потянуть время, надеясь, что помощь успеет — Марк давно послал сигнал.       — Ну да, конечно, ведь есть убийства хорошие и есть убийства плохие, — гадко осклабился Юта, выпрямляясь и поднимая руки царственно.       — Что? — вздрогнул священник, мгновенно обретя ясность разума.       Маленькие электрические разряды заиграли на кончиках когтистых пальцев; загудел и пошёл волнами воздух от его ладоней. Марк почувствовал, как бетонный пол под ним вздыбился дрожью, и судорожно поднялся — сейчас что-то случится. Надо бежать.       — Вы живёте во лжи, отец Марк, и при этом слепо верите в своего спасителя, когда вокруг вас цветёт один обман! Враньё! Ложь! Ложь! Ложь!              А затем произошли три вещи одновременно: где-то наверху загрохотали падающие балки металла, прогремели четыре выстрела, и кто-то дёрнул Марка с места.       Голова демона взорвалась, плечи и грудь прошило крупнокалиберными пулями. Демон успел проскандировать последнее «Ложь!», прежде чем вспыхнуть пламенем и рассыпаться в пепел, и Марк почувствовал, что сейчас упустил что-то важное. Что-то такое, что ему жизненно необходимо было знать, что-то, что изменит его путь. Но это знание полыхнуло вместе с умирающим бесом и смешалось с бетонной пылью под ногами его братьев-священников. Почему-то стало больно, обидно и самую малость — страшно.       — Марк! — встревоженно прокричал Джон, подбегая к нему, и, кажется, там поодаль стоял Лукас, но Марк уже не смог разглядеть получше — глаза его закатились, и он потерял сознание.              

_____

             Лихорадка и озноб мучили уже третий день. Сломанные кости, синяки, ушибы от боя с мелкими демонами, царапины и порезы — всё это Марка почти не волновало — оно заживёт рано или поздно, но разодранное тем бесом плечо горело, и яд вперемешку со жгучей слюной всё ещё циркулировал по кровяной системе, отравляя организм. Чону, священник, специализирующийся также на медицине, дал ему выпить травяной настойки и определённых лекарств-антидотов, нацеленных на расщепление и выведение токсинов, но купировать действие яда никак не выходило. Чону сказал, что смерть ему уже не угрожает (если, конечно, не забывать принимать лекарства и пить много-много воды), но с последствиями организму придётся разбираться самому, и оставил его. Он не мог долго сидеть с Марком, как и кто-либо из других отцов, а викарий и пасторы были слишком заняты, чтобы навещать его.       Да и сам Марк не стал бы допускать к себе никого лишнего. Он не хотел, чтобы люди его видели в таком состоянии. С трудом мужчина по утрам вставал, возводил утреннюю короткую молитву и, измученный, снова ложился. Неверно спал, через силу ел и (когда его не трясло от жара или не изводило режущей болью) всё думал о словах Юты.       «Ведь есть убийства хорошие и есть убийства плохие…»       Это было просто совпадение? А что, если нет? Уж слишком специфичными были эти слова. За ним следят? Но как им удалось пробраться на территорию храма, чтобы подслушать тот их разговор с Хэчаном? В безопасности ли мальчик?       Может, стоить прекратить с ним общение? Если демоны узнают, что он священнику дорог, то не будут медлить и используют его, как рычаг давления на Ли.       Чёрт. Он совсем об этом не подумал. Общество Хэчана было лёгким, приятным и светлым, и, когда он был рядом, все проблемы будто отступали, подобно теням, разгоняемым полуденным солнцем. Наблюдать, как он учился, впитывал в себя священное знание жадно и ловил каждое слово, приносило священнику небывалую радость и умиротворение. И всё это множилось на желание защитить: необъятное, непримиримое, горячее. От родителей, от демонов, от горестей, что готовила ему судьба. Мужчина понимал, что не мог, не имел права переживать за кого-то больше, чем за остальных, потому что священник должен быть невозмутимым и бесстрастным.       Но его сердце размякло от алых улыбок и сияния любопытных глаз, и с нежным ужасом Марк осознал, что попросту не сможет иначе. Мужчина вымученно простонал и закрыл лицо ладонью, скрываясь от осуждающего взора Девы Марии с цветных витражей.       «Не сотвори себе кумира».       Марк скатился с аскетской кровати и, едва доковыляв до окна, не без труда раскрыл его медные защёлки. За цветным стеклом раскрывался прекрасный вид: храм, стоящий по соседству с домом священников, сиял витражами и золотыми крестами на острых крышах, стрелами возвышающихся ввысь; резные листочки заслоняли их, когда ветер шевелил крону дуба, стоящего под окном. Его посадили очень давно, лет сто назад, и сейчас он раскинулся богатыми, толстыми ветвями — они чуть ли не залезали в комнату. По осени Марк велел собирать жёлуди и готовить из них доторимук, молоть в муку и печь хлеб.       А ещё под дубом стояла белёная беседка, в которой Марк сидел по вечерам и, если был свободен, то любил побренчать на гитаре. Сейчас с его рукой бренчание на гитаре ещё долго не светило.       Мужчина тяжело вздохнул и на пару минут замер, чтобы передохнуть, упёрся правой в добротный подоконник.       Он пообещал себе подумать о всей ситуации попозже, а сейчас решил, что следовало отдохнуть. Священник оттолкнулся от окна и вернулся в несвежую, мятую постель — его снова начинало потряхивать.       

_____

             Тук-тук. Тук-тук-тук. Туктуктук!       Стон разбуженного человека растревожил тишину в комнате, воцарившуюся после брошенных стуков. Марк заворочался; в черепе гулко перекатились воспалённые мозги. Что это за стук?       Тук-тук-тук.       — Отец Марк! — змеёй прошипело откуда-то из заоконной темноты.       — А?..       Мужчина продрал глаза, приподнялся на локтях и вгляделся туда. Какие-то густые чернильные тени. Ни черта не видно.       — Отец Марк!       — Хэчан? — надтреснуто позвал Марк.       — Да! Это я! Можно войти?       Что? Как он тут оказался? Что ему надо?       — Ты мне снишься, да? — наконец-то понял священник и даже рассмеялся сухо, снова падая на подушки. Как глупо. Ему теперь уже даже снился этот мальчик. — Снишься… уходи из моего сна, Хэчан.       Темнота жарко замолчала.       — Тебе… нельзя здесь быть… здесь… в моей голове… уходи, я тебя прошу…       Ветер скатился с вершины гор и подул в распахнутое окно. Марку показалось, что вместе с ним в комнату проник запах медных кудрей, что он ощутил в день клятвы Хэчану.       Надо закрыть окно.       Мужчина щёлкнул по ночнику у кровати, и тусклый жёлтый свет его вырвал из темноты постель и тумбочку, но она не отступила — жадными ртами начала глодать его границы, как живой хищный зверь. Марка потянуло перекреститься, что он и сделал. Тьма охнула как от боли после этого. Епископ кивнул сам себе и, набравшись смелости и силы, встал с постели, слабой поступью перекроил паркет комнаты. Свет сражался с шевелящиеся сумраком у окна, но за ним, за витражами с Девой Марией, что-то непроглядно чернилось и тревожилось.       — Отец Марк… — жалобно позвали оттуда, и смуглая тонкая рука вынырнула из темноты, как из нефти. Тук-тук-тук по дубовому подоконнику. — Впустите меня.       — Нет, — вырвался вдох из груди священника, и он от испуга схватил эту руку, чтобы она не пробралась дальше; застыл, ощутив гладкость кожи. Тёплую ладонь. Бархатные подушечки. Мужчина, успокаиваясь, прошёлся по острым костяшкам большим пальцем. — Что ты здесь делаешь, Хэчан?       — Я… я за вас волновался. Вас очень долго не было, и они сказали, что вы нездоровы, и больше ничего… Что с вами случилось, отец Марк?       — Упал, — кратко ответил священник, прикрывая глаза. Рука, как якорь, поддерживала его. Тепло от неё заструилось по уставшим, выжатым мышцам и забралось прямо в кости.       — Упали, — повторила темнота. — Нехорошо врать, отец Марк.       — Мы же во сне, — усмехнулся Ли в ответ.       — Во сне Христос не видит? — смуглая рука развернулась в его ладони, переплела с ним пальцы.       Мужчина покачал головой, податливо сжал их между своих.       — Впустите меня, отец Марк, — заканючил голос Хэчана. — Я устал стоять на ветке и мне больно.       — Так ты взобрался по дубу, негодник?       — Точно так.       — А откуда же ты знал, где моя комната?       — Господь привёл.       — М-м-м…       — Так мне можно войти?       — Неужели тебе нужно моё разрешение на это?       — Родители воспитали меня вежливым мальчиком, вы же знаете, какие они, отец Марк. Но если не хотите меня пускать… можете выйти ко мне, — со смешком рука потянула его во тьму, и Марк засопротивлялся.       — В моём возрасте нельзя по дубам скакать, — Марк выпустил тёплую кисть со вздохом. — Заходи уже.       Хэчан ступил на подоконник вместе с очередным порывом горного ветерка, и на этот раз его свежий, тонкий запах точно не почудился. Ступни его было босыми и грязными, но бесшумными, и он соскользнул с подоконника прямо на грудь священника, обтянутую белой ночной рубашкой.       — Здравствуй, Хэчан, — Марк неуклюже обнял юношу одной рукой, и тот улыбнулся ему незнакомой улыбкой. Откуда-то взялась невиданная доселе хитреца, уголки губ поднялись и завернулись вверх так, как не делали раньше, и где-то в глубине что-то в Марке изошло дрожью от неё.       — Вы зовёте меня «ты», — негромко заметил Хэчан, смотря на мужчину снизу-вверх. От его лиловой пижамы хрустко пахло кондиционером и акацией. Ступни оставили на подоконнике грязные землистые следы.       — Тебе не нравится?       — М-м, — юноша помотал головой и прижался тесно, но нежно, боясь потревожить раны. — Я по вам скучал.       — И я по тебе, — признался священник, поглаживая спину юноши. Тепло, что шло от его руки, теперь шло от всего его тела и проникало в самое марково подреберье, прогоняя засевший там озноб. — Почему ты в пижаме?       — А вы почему? — Хэчан отстранился мягко, но тепло от него осталось.       — Я… спал?       — Так и я спал. Мы во сне, вы не забыли? — юноша, тихонько рассмеявшись над выражением полнейшего замешательства на лице старшего, повернулся и закрыл окно, а потом начал подталкивать его обратно к постели. Марк послушно засеменил туда спиной назад, туговато соображая, что вообще происходит.       — Точно…       — Но вообще, — Марка мягко усадили на кровать. — Я сбежал из дома под покровом ночи. Так беспокоился о вас, отец Марк, что не смог себя держать на месте от тревоги… Так что я помолился Богу и выпрыгнул из окна на втором этаже, а потом бежал сюда.       — Выпрыгнул из окна?.. Дурное дитя, — мужчина опрокинулся на подушки устало. — Ты бежал босиком?       — Нет. Я оставил тапочки внизу, в них неудобно лезть по дереву, — Хэчан протянул руку, чтобы потушить ночник, и священник не успел ему это запретить, да и не то чтобы сильно хотел. С включённым ночником или нет — не было разницы. Хэчана достаточно было ощущать рядом, чтобы на душе воцарилась благодать. Бездумно мужчина потянул лиловый атласный рукав, и юноша подчинился, лёг рядом.       Они молча лежали, наслаждаясь присутствием друг друга, несколько минут. Марк очень старался не провалиться в болезненное забытьё — терять такой сон было бы очень обидно.       — Мне так жаль… — вдруг надломлено прошептал Хэчан, аккуратно кладя ладонь прямо на укус демона. От прикосновения этого кровь пошла обратным ходом, и Марк, встрепенувшись, нашёл его руку своей.       — Не надо… Если бы не ты, он бы, наверное, убил меня, — священник даже не осознал, что хэчанова ладонь была аккурат в том месте, и ему не пришёл в голову вопрос, откуда Хэчан вообще про это знал и за что извинялся, и почему вёл себя так, будто всё понимал. Тени сгустились в сознании, смешались с ароматом акации и прохладцей атласа, рождая смутные, дурманящие образы, распознать точно которые никак не давалось. В них темнота томно вздыхала и звала, тянула просящие, ласковые руки, и сил сопротивляться ей с каждой секундой становилось всё меньше. Дыхание Марка стало глубже и чаще, речь — спутаннее. — Когда он напал… Я вспомнил… что защищать… Должен… Я не хочу, чтобы кто-то из них… настиг тебя… я их всех убью, ты слышишь? Я ведь поклялся… Хэчан…       — Чш-чш-чш, — Хэчан прижался к боку мужчины, вливая тепло своего тела в него. — Не волнуйтесь. Всё позади. Он мёртв и не появится, а я рядом. Я с вами. Чувствуете? Я здесь.       Веки Марка затрепетали. Через частокол ресниц он едва различил расплывающиеся в ночи очертания лица Хэчана.       — Да, — кивнул Марк, крепче прижимая чужую ладонь к себе. — Я тебя чувствую. Не уходи…       — Я не ухожу, — уверил его юноша, и через миг мужчина ощутил на себе его горячий, уютный вес. — Отдыхайте, отец Марк. Я буду рядом.       — Ладно, — лихорадочно закивал священник. — Ладно…       Мокрый низ штанин Хэчана, набравший ночной росы, холодил Марку голени, грязные ступни, которыми он бегал по траве и взбирался на дерево, оставили на льняных простынях пятна, и в волосах у него торчала веточка, но гораздо важнее было то, что он был в руках Марка в полнейшей безопасности. Под прохладные приливы и отливы его дыхания, разбивающегося о шею, Марк впервые за три дня по-настоящему уснул, а не вырубился от лихорадки, и было ему хорошо.       

_____

             Марк проснулся. Медленно он раскрыл глаза и сразу же неосознанно провёл рукой по постели рядом с собой, ища тёплое юное тело или шёлк кудрей. Пусто. Боязливо, но с теплящейся надеждой священник открыл глаза и оглядел комнату, залитую солнцем. Окно открыто. Простыни чистые. Встав, как амёба прошёл к подоконнику. Ни кусочка земли или грязи, которая ночью точно осталась после ног Хэчана.       Вот как.       Марк был уверен, что всё произошедшее — сон, но не мог не испытать подспудного разочарования, осознав, что на самом деле Хэчан не бежал к нему через весь город и не успокаивал боль своими объятиями всю ночь. Не было той уютной темноты и голоса, уверяющего, что всё будет хорошо, и тут же стало страшно, что такие мысли вообще посетили его голову. Он расстроился, что мальчик не прибежал к нему и не обнял до головокружения под покровом ночи, подумать только! Это уже попахивало чем-то греховным и ненормальным.       Но… мужчина прикоснулся к своему плечу и понял, что чувствовал себя нормально. Всё ещё тянуло и двигать левой рукой очевидно больно, но он обнаружил, что не было недомогания и головокружения. Температура его тела в порядке, и ему внезапно захотелось есть. Ощущать голод было хорошо.       И хорошо Марку было даже не просто телесно. Внутри, если убрать стыд из-за неправильных эмоций, ему тоже было покойно. Такое чувство, будто такого покоя не было уже очень давно.       Раздался стук в дверь. Марк весь вскинулся, гаркнул: «Входи!» и широкими шагами пересёк комнату, чтобы лично распахнуть дверь резким жестом. Неужели Хэчан всё-таки нашёл его?..       — Вау! — улыбнулся широко ему Чону. — Тебе уже настолько лучше?       Волна разочарования была сильнее предыдущей. Улыбка друга тут же пропала, когда он заметил резко изменившееся выражение Марка.       — Марк? Всё хорошо?       Ли потер лицо устало, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что его сломанная рука тоже не болела.       — Да… да, всё нормально. Рад тебя видеть.       — Не похоже, — Чону смерил его подозревающим неладное взглядом, но пожал плечами и прошёл в комнату. Не спросив разрешения. Почему-то это покоробило Марка, но он стиснул зубы, с ненужной силой захлопнул дверь и прошёл к своей кровати. Белый хлопок ночной рубашки шелестел у его ног.       — Когда ты уже снимешь это старьё и начнёшь одеваться как нормальный человек, а не антиквариат из девятнадцатого века? — хмыкнул Чону, водружая сумку на кровать.       — Окстись, это удобно, — огрызнулся Марк       — Не удобнее, чем обычные шорты с футболкой, я уверен, — ловкими пальцами медик расшнуровал высокий воротник рубашки, расстегнул несколько пуговиц и спустил его с плеч Марка. Тот решил молча вынести всю процедуру перевязки и не вступать в лишние разговоры с Чону — всё равно его не переговорить.       Ким меж тем продезинфицировал руки, с щелчком напялил перчатки и принялся аккуратно, но быстро осматривать Ли. Губами, по старинке, измерил температуру лба, пальпировал живот и грудь, послушал лёгкие и спину и, убедившись, что всё в относительном порядке, принялся за перевязку. Старые бинты под его руками исчезли быстро, но вот большой пластырь, прикрывающий зону укуса…       — Возможно, будет больно, — предупредил мужчина Марка. — Пластырь прилип к ране.       — А-то я не знаю, — вздохнул Марк. — Зудит страшно.       — Что, даже не будет этой бравады «за кого ты меня принимаешь, я же опытный священник, привыкший к боевым шрамам» и все дела? — ухмыльнулся Чону, поддевая край пластыря.       — Боль есть боль, мне её неохота терпеть, да и хорохориться не перед кем, так что давай поме… АУЧ! ТЫ СДУРЕЛ?       Чону с довольной улыбкой отскочил подальше — в руках у него болтался оторванный разом пластырь, пока Марк шипел и охал от боли, схватившись за плечо.       — Ты не дитя малое, чтоб с тобой тут рассусоливать!       — Подойди поближе, я тебе порассусолю по твоей харе, — прорычал Марк.       — Ага, ищи дурака! — Чону отправился в уборную, чтобы выкинуть старые бинты и пластырь, оставляя епископа Ли наедине с его раной.       Епископ вздохнул и, придерживая рубаху у пояса, подошёл к скромному зеркалу рядом со шкафом. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы набраться смелости и отнять руку от раны — он знал, что там плоть разодрана в клочья, и шрам будет наиуродливейший от демонской пасти.       Но всё было не так уж плохо. Кожа розово бугрилась, где-то краснела вывернутым мясом, и окружал её чёрный синяк, но это было гораздо, гораздо лучше того, что Марк ожидал увидеть. По большому счёту раны затянулись. А ещё они были чистыми и не воняли гноем, серой и ещё чёрт знает чем. Мужчина провёл пальцами по тонкой новой коже, стянувшейся поверх прошлых разрывов, мягко потыкал синяк и извернулся, пытаясь рассмотреть рану поближе и повнимательнее.       — Так и должно быть? — тихо и ошеломлённо спросил он у подошедшего Чону.       — Нет, вообще-то, — медик потянул Марка к кровати, чтобы заняться раной — она, хоть и затянулась, всё ещё нуждалась в уходе. — Но я не вижу причин, по которым нам стоит подозревать неладное. Ты нормально себя чувствуешь, все твои органы в порядке, ушибы заживают, а синяк скоро пожелтеет и совсем пройдёт. Останется только шрам. Посиди смирно, я наложу ещё мази.       — Но она ведь не должна была зажить так быстро, правда?       Марк смотрел на него такими большими, взволнованными глазами, что Чону нахмурился и вновь прикоснулся губами ко лбу мужчины, проверяя его на жар. Всё было в порядке.       — Может, неладное что-то с тобой, Марк? — осторожно спросил Чону. Несмотря на свою игривую натуру, он тонко чувствовал чужие переживания, и нутро ему подсказывало, что на душе у обычно спокойного епископа Ли что-то творилось. И это настораживало, потому что, опять же, отец Марк всегда и для всех был цитаделью хладнокровия и бесстрастности.       — Нет, я… — что-то едва ощутимо сдвинулось во взоре Марка, но влияние было тектоническим — глубоко-глубоко плиты встрекнулись друг с другом всего лишь дюймами своих краёв, самыми краешками. Столкнись так два камня на суше, никто бы и не заметил. Но на океанском дне вода уже поднялась из этих глубин, импульс прошёлся по толще, и рано или поздно она наберёт силу и скорость подобно снежному кому, а затем оглушительной яростью обрушится на берега и сожрёт города. Чону на секунду стало страшно до мертвецкого холода, и он даже не успел осознать, различить точную причину, почему. — Я в порядке. Просто… удивлён.       Но всего лишь на секунду. Марк моргнул, и эффект спал. Чону выпустил тот вдох, что незаметно для себя задержал, и щедро наложил пахучей густой мази, тут же выбрасывая из головы это ощущение. У него было ещё много проблем, и он убедил себя в том, что со своими Марк разберётся сам, как он делал всегда.       А Марк думал о своём сне, в котором Хэчан касался его своей тёплой рукой, клал голову на его грудь и нашёптывал успокаивающие слова, подобно ветру, шелестящему яблоням о любви.              — Вот и всё, — через некоторое время подытожил Чону, когда все повязки и пластыри были заменены, а пациент принял все нужные лекарства. — Сожми-ка руку в кулак. Левую, конечно, тупица, — любовно ухмыльнулся он, заметив, как Марк приподнял правую. Мужчина на это хмпфнул, но (с некоторой опаской, готовясь к острой боли) собрал пальцы в кулак.       — Больно?       — Н-нет… не очень. Терпимо.       Предположения (или даже опасения) подтвердились. Чону не стал говорить, что для такого перелома это ненормально. Наружные раны ещё да, они могли залечиваться быстрее от лекарств, но внутренние повреждения… Скорость срастания костей зависела только от организма, и напрямую её никак нельзя повысить. И четыре дня — слишком короткий срок, чтобы зажить, для такого перелома. Но Марк уже сжимал руку в кулак, а значит вокруг перелома уже образовалась мягкая мозоль из фиброзных тканей. Слишком быстро. Так не бывает, даже если человек полностью здоров и на пике.       — Отлично, — улыбнулся он Марку, пряча свои мысли. — Через пару дней сходи на рентген, ладно? Обычного травматолога тебе будет достаточно. Я к тебе больше не приду, — ты во мне не нуждаешься. Просто не забывай накладывать мазь, а всё остальное само заживёт. Если станет плохо, то, конечно, звони, но в принципе тебя уже ничего беспокоить не должно.       — Понял, — кивнул Ли. — Спасибо тебе, Чону.       — Это моя работа, — улыбнулся медик и ласково прикоснулся к здоровому плечу друга. — Не забудь состряпать правдоподобную историю, откуда у тебя такой перелом.       — Обязательно.       Споро собравшись, Чону задержался у двери. Он тревожно посмотрел на сильную, ровную фигуру Марка в волнах ночной рубахи до щиколоток. Но сказать ему было нечего, только и хватило сил выговорить: «береги себя» и расцеловаться на прощание. Епископ, если и счёл его поведение странным, ничего не сказал.                     Марк после этого провёл день за книгами, чаёвничаньями и бездумным молчанием, и за всем этим не заметил, что так и не помолился ни утром, ни в полдень. Вспомнил о молитве епископ только перед вечерней трапезой и ужаснулся, что мысль о Боге не посетила его ни разу за день. Зато голова полнилась мыслями о произошедшем: о демонах, о сне с Хэчаном (за что он испытал стыд), о словах Юты (снова), о Джемине, тревога за которого не покидала Марка, и сейчас стала только острее. Марк, пытаясь отвлечься от собственных чувств, сказал себе, что завтра снова позвонит Джемину и не станет ходить вокруг да около — ему нужно было убедиться, что хотя бы у его лучшего друга всё хорошо.       Отужинал Марк в одиночестве, затем, наконец, вымылся, неловко и одноруко перестелил простыни. Меняя их, он, будто прячась от кого-то, тайком вжался лицом, всё ещё глупо надеясь, всё ещё ища остатки и следы Хэчана в своей постели. Естественно, он ничего не нашёл, вновь устыдился своей блажи и отнёс белье в прачечную комнату на этаже.       Напоследок мужчина переоделся в новую, чистую рубашку и встал на колени перед хрусткими, свежими простынями, чтобы вознести молитву на сон грядущий.       — Боже, помоги мне в этот час, отпусти грехи мои, которые я сотворил по неосторожности сегодня, — зашептал мужчина, закрыв глаза. — Если обидел человека словом бранным или поступком недопустимым, я молю о прощении… Очисти душу мою от мыслей скверных, а плоть — от желаний грешных… Избавь, Боже, от суеты земной и яви Свою благодать во сне. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.       В тишине комнаты с закрытыми окнами тик часов после окончания молитвы показался оглушающим. Марк выдохнул негромко, будто выпуская всё плохое, что с ним случилось, перекрестился и лёг, потушив свет. Ему казалось, что он долго будет ворочаться и не сможет уснуть, но сам не заметил, как провалился в сонную яму подушек и простыней.              

_____

                    — Отец Марк… Отец Марк! — голос звал совсем близко. Прямо над ухом. — Ну же, просыпайтесь!       — Хэчан, — с улыбкой выдохнул Марк, не открывая глаз, но по голосу, по аромату, по сладкому ритму дыхания распознав юношу.       — Да, это я, — кровать просела под весом тела.       Мужчина медленно раскрыл глаза. Хэчан расцвёл, встретив его взгляд, и скользнул рукой по груди священника.       — Привет, — шепнул Марк.       — Здравствуйте, отец Марк, — так же прошептал в ответ юноша. — Как вы?       — Лучше. Намного лучше после встречи с тобой.       Даже в темноте был виден вспыхнувший на его щеках румянец. Ли негромко рассмеялся от этого и, испытав сиюминутный порыв, не стал себе отказывать в удовольствии — поднял руку и обвёл пальцем бархатную округлость щеки, горячую от прилившей крови. Он бы никогда не позволил себе сделать это при свете дня, но это был его сон, это был Хэчан, которого он сам выдумал, и здесь можно было делать всё, что угодно. Стыд исполосует потом, Бог накажет потом, но сейчас Марк мог безнаказанно и беззаботно наслаждаться юношей.       И, поддаваясь искушению, мужчина вдруг скользнул вверх от щеки, прошёлся по шее по касательной и пятернёй зарылся в густые кудри на затылке.       Оба в унисон вздохнули в довольствии. Хэчан откинул голову назад, обмяк, прикрыл веки, и это понравилось Марку тоже. Он до этого не осознавал, до чего приятно видеть, как под твоим прикосновением млеют и идут к нему навстречу. И знание это было столь головокружительно, что притвориться, будто ничего непристойного между ними не происходит, сделалось очень легко.       Хэчан потёрся о ладонь мужчины, как кошка трётся о любимого хозяина, выпрашивая у него внимания. Марк не мог на него наглядеться. Сегодня он был, нет, сознание нарисовало его чудо каким прекрасным: кудри длиннее, губы — ярче, вместо лиловой пижамы сегодня на нём была чёрная, и даже показалось, что он немного выше. Марк намотал на указательный палец прядку волос; в темноте она виделась шоколадной.       — Ваши раны больше не болят? — спросил юноша, играя с завязками ночной рубашки у чужого горла.       — Немного, — признался священник и позволил своей руке упасть обратно на простыни. — Я чувствую, что я всё ещё слабее обычного… Но это пройдёт.       — М-м-м… Но ведь вам надо принимать лекарство, чтобы похорошело, не правда ли?       — Это точно, — Марк повёл подбородком в сторону тумбочки, на котором стояли склянки и тюбики.       — Знаете, у меня есть кое-что получше, — лукаво улыбнулся Хэчан и, как фокусник, невесть откуда вынул хорошо знакомый леденец в пергаменте.       — Твои сласти, — взгляд Марка потеплел. — Даже сюда их притащил. Ты, кстати, сегодня не такой вежливый, как вчера.       — Мне больше не нужно ваше разрешение, отец Марк. Вы дали его однажды, и этого достаточно, — развернув бумажку, Хэчан продемонстрировал прозрачный, как стекляшка, леденец. — Чистый сироп.       — Ты хочешь, чтобы у меня сгнили зубы? — приподнял брови мужчина, но юноша помотал головой и поднёс конфету прямо к чужим губам.       — Я хочу, чтобы вам было хорошо. Ну же.       Тёплые подушечки прижались к марковому рту, и он поддался, послушно открылся навстречу сладости кожи и сахара. Хэчан с каким-то голодным блеском в глазах смотрел, как язык встречал леденец, и губы смыкались вокруг конфеты. Хотя, может, Марку этот блеск привиделся во мраке сна.       Они оба молчали, пока сахар растворялся в слюне, и смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. С каждой паточной секундой сознание будто обкладывало ватой, и становилось жарко. Марк начинал теряться в своих мыслях, между густых ресниц Хэчана, в чувственных складочках его губ. Он не знал, что с ним происходит, но и не задумывался над этим. Его не интересовало, почему начала нагреваться кровь и сохнуть в глотке, но гораздо больше его волновало то, что Хэчан далеко. Что-то в затылке тревожно вспыхнуло лучиной, осветило уголок сознания святым огнём, но Хэчан шевельнулся, отстраняясь, и этот свет задавило чёрным нежеланием отпускать юношу.       — Хэчан, — шёпотом вскрикнул мужчина.       Кудрявая голова склонилась чуть набок.       — Что, отец Марк?       — …Стой.       — Стою, — белые зубы сверкнули в темноте. — Но разве вы хотите, чтобы я оставался на этом месте?       Марк не сразу понял, что это за вопрос, а потом до него дошло: он не хотел, чтобы Хэчан оставался на этом месте, на расстоянии вытянутой руки, нет; ему хотелось ощутить его всем собой. И желание это было так сильно, что зазудело и забухало в рёбрах.       — Нет, — наконец выдавил священник смущённо, но смущение это было не перед Богом за творящийся грех, а перед Хэчаном за то, что марковы желания были так очевидны. — Не хочу.       — А чего же вы хотите? Скажите мне.       Беспомощно Марк посмотрел на юношу, мол, ты же сам всё понимаешь, но тот повёл бровью — отвечайте, святой отец, вслух.       — Я… иди ко мне.              Марку уже доводилось прижимать Хэчана к своей груди, но почему-то только этот раз ощущался идеальным.       Внутри Марка всегда, с самого детства, чего-то не доставало, как в библиотечном шкафу, полном книг, пустовало одно место, потому что кто-то забрал и не вернул томик увлекательного романа. И в это место Марк детскими пухлыми руками вставил Библию — она вошла, как влитая, и долгие, долгие годы из неё черпал он смысл своей жизни. К ней он обращался в дни тяжести, Бога благодарил за мгновения счастья, она давала ему силы идти вперёд. Подобно путеводной звезде в самый тёмный шторм Библия вела его по жизни, и Марк никогда в ней не сомневался, строго (а по молодости даже слепо) следуя её заветам.       Но в этот самый момент, когда тело Хэчана сошлось с его, он вдруг понял, что пробел в его книжном ряду имел очертания гибких рук, длинных ног, губ сердечком — он имел очертания этого юноши. Марк задохнулся, ощутив всем существом это мгновение, и в этот же момент с горечью уверовал, что это точно сон. Не может быть так хорошо в реальности, такого просто не су-щес-тву-ет, Марк всякое видел, он знал.              И тогда священник подумал: «Раз это сон, я могу делать всё, что захочу».              Дрожащей рукой он провёл по волосам Хэчана — нежнейший лебяжий пух, — и почувствовал, как дрожью разбилось чужое дыхание о его ухо. Он повторил это движение просто ради того, чтобы снова его ощутить, и, получив желаемое, прикусил свою нижнюю губу довольно. Но на этом мужчина не остановился: кончиками пальцев очертил тонкие линии покатых плеч, скатился ногтями по изгибу спины до крутого подъёма поясницы и там остановился, не смея идти дальше. А Хэчан изогнулся навстречу его руке, и откуда-то из глубины его горла вырвался тоненький скулёж.       У Марка внутренности извернулись от этого звука. Такого он в жизни не ощущал.       — Потрогайте… — жарко шепнул юноша под мочку. — Потрогайте меня ещё… Вы хотите?       — Хочу, — моментально ответил священник. — Можно?       Юноша разогнулся, взял обе руки мужчины (куда делся его гипс?..) и бесстыже положил их на свою грудь. Искры рассыпались по телу священника, выжгли из сознания всё ненужное сейчас. Кончиками пальцев он различил выпуклости ключиц под скользким атласом, основаниями ладоней — острые соски, и небывалый жар наполнил его нутро. Этот жар был приятным, но таким необычным, что Марк не знал, куда себя девать. Он застыл, глядя на Хэчана, и тот невинно и одновременно греховно ему улыбнулся.       А у Марка те самые плиты сдвигались и переворачивались; казалось и сам мир закручивался вокруг него на невыносимых скоростях — ещё немного, и эта скорость подхватит и его тоже, и он взлетит. Это было страшно, и только Хэчан удерживал его на месте своими горячими бёдрами и этой своей улыбочкой. Наверное, Иуда Искариот улыбался такой же, прежде чем поцеловать Иисуса, и Иисус, как и Марк, не мог, да и не хотел противостоять ей. Он встретил поцелуй апостола с любовью, и зная, что его предадут, всё равно соединил свои уста с иудовскими.       Марку подумалось, что он готов висеть на кресте и быть проткнутым копьём тысячи раз за поцелуй с Хэчаном.       — Ну же, отец Марк, — мягким голосом подначил юноша. — Разве я не красив? Прикоснитесь ко мне, я ваш весь. Вы хотите?       Марк не стал отвечать — ответ был в пластичной талии, тонкой, как у осы, и в наполненности бёдер, в том сгустке теней между ключиц, который хотелось выпить. Мужчина задержал дыхание, теснее прижал ладони к вздымающейся груди и повёл вниз. Он никогда так никого не касался; всё для него было в новинку, но Хэчан умело вёл его за запястья, и вот руки сомкнулись на головокружительном изгибе; большие пальцы у пупка, средние почти соединились на пояснице.       — Во-о-т… вам нравится, отец Марк? Скажите мне, прошу… я вам нравлюсь?       И снова вопросы с очевидными ответами. Мужчина издал жалкий звук согласия. Его тело горело и кипело. Так жарко… это был ад? Но почему в аду так хорошо? Разве там не должны быть черти? Почему же ангел сейчас сидел на нём, и его восхитительная плоть наполняла ладони? Столько вопросов, но ответов не было. Единственное, что Марк осознал с кристальной ясностью, — это не грех, точно не грех, Бог не мог наложить запрет на что-то настолько прекрасное; грехом было бы отказаться от этого, особенно когда предлагали так бескорыстно и открыто.       — Хэчан, я… — не контролируя себя, Марк запустил пальцы под атлас рубашки, и контакт кожи к коже вынудил разум мужчины сделать ещё один крутой виток.       А Хэчан ахнул, и его бёдра дёрнулись, и только сейчас мужчина осознал, каким твёрдым он был под рубашкой; эта маленькая, ничтожная фрикция на мгновение заставила его зрение схлопнуться до черноты.       Из этой черноты полилась приторная грязь, которой пахло в борделях, где таились демоны, где мужчины и женщины предавались греху на полу, у стены, за деньги, втроём; где дурман подавали вместо еды и где убивали нерождённых детей, чтоб продолжать блудствовать. Этот запах всегда отвращал Марка, когда он ходил в такие места на зачистки, но сейчас, смешанный с ароматом Хэчана, он вознёс его на вершины бытия, и священник всхлипнул. Его таз повело следом за бёдрами юноши, и руки сами жёстко зафиксировали его на месте.       — Ой… отец Марк… вы такой сильный… — выдохнул тяжко Хэчан, и Марк испуганно отнял ладони, вскинув глаза на скорчившееся в сладкой муке лицо.       — П-прости…       — Нет-нет, мне… нравится… отец Марк, я прошу, ещё… вот так… погодите…       Вдруг Хэчан повалился вперёд, схватился за прутья кровати у чернявой головы; его лицо было прямо у лица Марка, так близко, что он чувствовал разгорячённое дыхание и мог бы без труда сосчитать бисерины пота на шее.       — Что…       — Сожмите меня покрепче снова, помогите мне, — обжёг шепот подбородок Марка, и священник, оправившись от непонимания, с готовностью заключил Хэчана в оковы рук, понимая вдруг, что именно так, сильно, до хруста всегда его хотелось обнять.       А затем Хэчан стал атласным чёрным морем, волной встречающим берег тела мужчины, и Марк позорно простонал во весь голос. Удовольствие, какого он никогда не испытывал, тягуче растеклось по мускулам и венам, и оно помножилось на дважды, потому что Хэчан не остановился. Они встречались там, внизу, горячо и влажно, но толчки Хэчана были медленными — слишком. Он плавно двигался, и его бёдра дрожали от напряжения и от удовольствия, но Марк вскоре понял, что этого недостаточно. Животный инстинкт, который он годами в себе успешно давил, подсказал, что надо крепко прижать мягкий, пышные бёдра к своим, и он подчинился ему. Хэчан звонко вскрикнул, ощутив сильные руки на себе, и зарылся лбом в плечо мужчины, как будто не могущ был смотреть ему в глаза от срама, но вместе с этим он отклячился, притёрся ещё теснее.       У Марка в крови текла геенна. Всё, что он чувствовал сейчас, каждый толчок бёдер навстречу чужим раскрывал в нём неизъяснимые эмоции. Ему не было стыдно; было горячо, приятно и хотелось большего. Желания толклись в нём, как души на адовых полях: потянуть Хэчана за волосы, укусить за шею, перевернуть на спину, похоронить себя между его ног. Но Марк не мог ухватиться за какое-то одно, ему не хватало на это ещё распущенности и смелости. Сцепив зубы, чтобы удержать стоны, он толкался в юношу, и тот встречал его, шепча и стеная на ухо несуразицы, что лишь кусочками доходили до сознания священника, воспалённого похотью.       — Отец Марк… мне так хорошо… я вас хочу… возьмите меня, я ваш… д-да там… ещё… о-о-х…       Марк послушно подстроился, и так это было естественно — изменяться, чтобы ублажить Хэчана, чтобы услышать его крики ещё. Он бы всё сделал, что повелел бы его ангел. И, ощущая, как растёт внутри сладкая напруга, Марк выцепил из той мешанины одно желание, которое разгорелось сильнее остальных — посмотреть в лицо Хэчана. Пришла уверенность — сейчас произойдёт чудо, подобное тому, что Самуил призвал, дабы наказать израильтян, и Бог послал ему это чудо в виде грома и дождя.       Стоны лились из юноши не переставая. Брови надломились, рот походил на тёмную вишню в сиропе; Марку хотелось её лизнуть, и он пообещал себе, что сделает это обязательно. Но сейчас он жадно впитывал, запечатлевал каждое движение. Хэчан, выпрямившись, ласкал себя бесстыже: то сожмёт бёдро, то стиснет свою грудь, то проведёт ладонями по своим бокам, задирая шелка пижамы и показывая нечаянно (или специально?) линии чувственной талии. Но ему не доставало прикосновений, он захныкал и посмотрел на мужчину глазами с поволокой.       — Отец Марк… я… можно?       Священник не понял, что можно, но это и не было важно.       — Можно… тебе — всё можно…       Хэчан прикусил губу и охватил их обоих длинными узлами пальцев сквозь намокшую скользкую ткань. Тут Марк не удержался; его прошибло новым качеством удовольствия, заставило неподобающе громко простонать, и он тут же задавил этот стон ладонью.       — Нет! Я… хочу слышать, что вам тоже… хорошо со мной, — неожиданно сильно юноша отнял его руку от лица и направил туда, вниз, принудил накрыть жар и помассировать, выбивая стоны из них обоих. Марк едва ли себя нашёл в этом воллюсте, но, найдя, сосредоточился на лихорадочном шепоте «да-да-да!». Тонкое тело сводило от наслаждения, их руки внизу сталкивались всё чаще от ускоряющегося темпа, кровь шумела в ушах.       Напряжение внутри стало невыносимым, и его пик обрушился на Марка тем самым чудом: море выплеснуло густую белую пену, голубые глаза засияли молниями, и кудри враз стали чёрными, как самая тёмная гроза. Хэчан расцвёл в новых цветах, выгибаясь, и изливаясь, и крича, и это было самое прекрасное зрелище, что Марк видел.       А затем с его рёбер сняли вес Библии, вырвали из Божьей власти и вознесли к небесам; всё звёзды расстелились перед Марком, и Хэчан был в их средоточии, сжимая его медовыми бёдрами, как солнце, кружащееся в центре галактики, тянуло к себе планеты. Его глаза переливались то голубым, то красным, то жёлтым, и Марк в них тонул, дрожа и задыхаясь. В ставших чёрными волосах трещало электричество; оно потянуло мужчину, и тот этому притяжению поддался, запустил руку в ночённо-чёрный шёлк. Электричество протекло по мышцам и венам, добралось до сердца, там раскинуло свои колкие обжигающие цветы. Нежные губы Хэчана, полные Рая, беззвучно что-то прошептали, радужка в последний раз вспыхнула золотом, а затем Марк, подобно многим ангелам, пошедшим против Господа, пал во тьму, отлученный от любви,              и       вынырнул в свет дневной с задушенным вздохом.              Проснувшись, он забыл всё, что было во снах; осталось только чудовищное чувство неправильности, какое бывает, когда смотришь на ровный ряд книг, среди которых затерялся совсем неправильный том.       Марк прижал руку к животу и, нахмурившись, оглядел комнату, как будто впервые в ней оказался. И так она ему не понравилась, так она на него надавила, что он встал, поспешил к окну, чтобы распахнуть его. Стало немного легче. Мужчина сощурился на почти зенитное солнце, выдохнул и замер, пытаясь себя вновь обрести. Несколько минут он боролся с собой, а потом кто-то из послушников постучал в дверь, и епископ отбросил всё ненужное, заменив их своими обязательствами.              Неправильный том он так и понёс с собой, а окно оставил открытым, как оставляют приоткрытой дверь, надеясь, что в неё войдут.