halo

      Рука и сутана стали заскорузлыми от крови, благо, что они были черными, и пятен почти не было заметно. Но Марка все равно выдало бы его состояние: пот, крупными каплями выступивший на лбу, трясущиеся руки, загнанное дыхание. Сорокопут с ним что-то сделал. Он влил в его кровь грязь, облепил всё его существо фекалиями и гнилью, и казалось, что всё это впиталось глубоко в его кожу, так, что уже не отмоешь и не ототрёшь. Краткая молитва под дубом не помогла — Марк был в таком потрясении, что даже не помнил, как поймал такси, — и теплилась надежда, что в своём храме ему станет легче.       Сцепив руки на коленях, мужчина лихорадочно размышлял, что ему делать. Прямо сейчас он нуждался в совете как никогда, но стоило ему только подумать о том, чтобы рассказать кому-то о произошедшем, глотку тут же стянуло бритвенно-острой струной, и воздух испарился из лёгких. Вот как, значит. Заклятье. Краткая иллюзия боли помогла ему выйти из шокового состояния, и ещё с десяток вдохов-выдохов почти привели его в себя.       Эта краткая встреча показала ему, почему Сорокопут был страшен, и этот липкий, гнилой страх поселился в его костях — такого Марк никогда не ощущал, потому что доселе демонов не боялся. Испытывал отвращение, жалость, презрение, даже испуг порой, как было с Ютой, но страх? Нет. Сумасшедший и смертельно опасный демон, который в прошлом терроризировал церковь на протяжении нескольких десятков лет, нацелился на него. И не просто с целью убить, как всех остальных своих жертв, но замучить и… что он там говорил? Марк зажмурился. «Чтобы ты страдал». Ощутил боль, предательство и утрату. Чтобы всё потерял. Месть. Но за что? За то, что мучил его в церкви? Или…       Стоп.       Всё потерял.       Всё. Потерял.       Хэчан.       Все мысли испарились из головы мужчины, оставляя после себя лишь звенящий ужас — гораздо сильнее того, что он испытал несколько секунд назад. Неужели Сорокопут как-то прознал про мальчика? И теперь использует его, чтобы сломить Марка? Не может такого быть, никто не знает о их знакомстве кроме них самих и родителей Хэчана. Или он просочился в мысли Марка? Да, несомненно, бес что-то намудрил с его головой, это точно. Трясясь, священник вывалился из такси и на не слушающихся ногах доковылял до боковой калитки.       Слабость мигом сковала конечности. Мужчина сделал несколько неверных шагов вглубь сада, пытаясь дойти до раскидистой яблони и упасть под её тенью, как его с шумом вырвало завтраком вперемешку с кровью. Тёмно-красная масса забрызгала его ботинки и край сутаны, а его всё рвало и рвало до тех пор, пока он не был полностью опустошён. Сладкое зловоние рвоты поднималось вверх и из-за этого запаха хотелось блевать ещё больше. Марк оттёр рукавом сутаны слёзы, сопли и слюни с лица и как только что родившийся телёнок отковылял в сторону. Видимо, демонская чернь свернулась, и организм отторгнул её, но епископ не сомневался, что заклятие всё ещё здесь. Невесть сколько часов он в стылом ступоре просидел под яблоней, пока, наконец, не собрался с силами и пошёл в свою келью.       Сутану нужно было сжечь — даже если её можно было отстирать, Марк никогда бы её не надел.       Через полчаса он сидел у себя в комнате, пытаясь разобрать документацию, накопившуюся за последнюю неделю — нужно было разобрать финансовые вопросы, проверить и отправить отчётность как городской администрации, так и церковной, проверить эссе студентов, которые приходят к нему из семинарии раз в месяц, сверить доклады о ежеквартальной миссионерской и социальной деятельности…       Дрожащими руками епископ вцеплялся в бумаги — те заломами и трещинами шли от его пальцев. Глаза отказывались складывать буквы в слова, болезненно выпрямленный позвоночник горел напряжением и сбежать от самого себя не получалось. Никак. Усилием потрёпанной воли он вывел первую строчку доклада, а затем вторую, через несколько глубоких вдохов и в два раза больше рваных выдохов, он разродился на третью.       На строчке «Во 2-ом квартале текущего года благодаря жертвователям храм приобрел и установил на временной звоннице пять новых колоколов» снова подкатили рвотные позывы.       И опять его мучительно рвало. Скорчившись у унитаза, Марк трясся и молился, чтобы это прекратилось. Было плохо. Так, как давно не было. Страдания длились и длились, пока его в одну секунду не отпустило, будто на корню отрубили. Он тупо лежал на холодном кафеле, как вдруг ощутил странную тягу в рёбрах.       Марк моргнул. Выдохнул. И понял, что это сорокопутовы чары. В грудину будто положили магнит, и где-то далеко кто-то провёл другим — грудную клетку потянуло в одну сторону, к невидимой точке. Если вслушаться в это притяжение, можно было идти по нему, как по компасу — прямо к Сорокопуту. Только перед тем, как идти, нужно было бы затариться золотыми пулями и костяными кинжалами.       Эта мысль царапнула сознание где-то глубоко, под тяжёлым весом Писания, что всегда удерживало тьму на расстоянии солнечного луча, под тёплыми, сильными руками товарищей, под серебром крестика, спрятавшегося под сутаной.       Ноги едва держали. Марк полудоковылял, полудополз до кровати, рухнул на неё и сразу же его скосил сон — беспокойный, дёрганый, неглубокий.

***

      Очнулся он только глубокой ночью. Во рту было снова кисло — отголоски вкуса Сорокопута, при этом сухо, как в расщелине пустыни, в которой скорпионы свили себе гнездо. С трудом священник нашел в себе силы подняться, и взгляд его упал на закрытое окно. Тьма за витражами, казалось, дрожала, напирала на них бархатными ладонями, пытаясь пробраться внутрь кельи. Как сам не свой, Марк потянулся к ставням, и раскрыл их, полунадеясь, полубоясь одному Богу известно что.       Свет из кельи выступил за окно, и в переплетении листвы и ветвей дуба ему почудился Хэчан, парящий в воздухе и тянущий к нему ласковые руки. В ту же секунду его светлый, милый образ трансформировался в краснокожего, рогатого демона. Вместо рук — когтистые лапы, вместо улыбки — оскал, вместо рыжих кудрей — струящиеся до самых колен угольные и жемчужные локоны.       Марк охнул и отступил назад. Ему вдруг почудилось, что тьма шёлковой шалью скользнула через подоконник, мимо витражей и тут же дымкой растворилась во всех углах и под потолком. Но наваждение пропало так же быстро, как и появилось. За окном никого не было.       Поражённый, епископ вернулся к кровати и лёг. Окно так и осталось открытым. Мысль о молитве в голову его не пришла.              Следующее его пробуждение ознаменовалось полуденным солнцем. Озорной лучик пробрался сквозь плотную листву, и скользнул по губам, щеке и лёг на глаза Марка. Сквозь сон мужчина потянулся всем существом к солнцу, и проснулся окончательно. Лучик ослепил его, и весь мир на секунду был лишь белизной и теплом. Инстинктивно Марк поднял руку, чтобы спастись от ослепляющей чистоты.       «Хэчан» — стало его первой мыслью.       Сегодня пятница. Сегодня они встречаются, как было договорено. Это придало ему силы подняться, умыться и продолжило подпитывать его на протяжении дня, пока он занимался своей рутиной. Иногда он поднимал глаза к небу, чтобы вспомнить голубизну милых глаз, и шёл дальше, и так, мало-помалу, он дополз до часа встречи с Хэчаном. Тот уже ждал его под можжевельником, лёжа на животе: длинные смуглые ноги небрежно сложены, рубашка натянулась на тонких плечах, полные губы беззвучно шевелились, прочитывая фразы из книги, разложенной на траве. Шляпа лежала рядом, чуть поодаль — гитара в чехле.       — Хэчан, — вполголоса позвал епископ.       Юноша поднял голову и тут же просиял в улыбке.       — Марк.       Несколько мгновений они впитывали друг друга глазами, а потом Хэчан вскочил и обвил горячими руками священника, прижался всем телом.       — Мне так жаль.       Марково горло схлопнулось. Объятия для него стали якорем, поддерживающим столпом, и, прильнув к ним всем телом, Марк зарылся лицом в нагретые кудри, собрал в лёгкие особенный свежий запах чужого тепла. Эти секунды подарили ему успокоение, которого он так жаждал после встречи с Сорокопутом.       — Чш-чш-чш, всё хорошо, я рядом… Вот так… всё будет хорошо, я тебя не отпущу… — прошептал Хэчан и потянул его вниз, на траву. — Не отпускай меня…       Марк оказался на коленях, прижатым к груди юноши. Он чувствовал, как сердце бьётся птичкой где-то внутри, и как в его волосы скользнули длинные, узловатые пальцы. За успокоением пришло блаженство. Появилось странное чувство дежавю: этот момент уже происходил, только роли были другие. Это он прижимал к своей груди, и он успокаивал. А сейчас сердцебиением убаюкивали его.       Через некоторое время он совсем успокоился и нашёл в себе силы оторваться от Хэчана — больше не на его груди, но достаточно близко, чтобы его жар ощущался плечом, боком, бедром.       — Спасибо, — негромко уронил он в солнечную тишину.       Ему улыбнулись в ответ.       — Как ты?       Марк повёл плечом неопределённо.       — Лучше, чем было.       Прямо сейчас ему казалось, что Хэчан его ровесник, готовый разделить с ним любую ношу, поэтому он, не задумываясь, продолжил:       — Но… это нельзя описать словами. Мне кажется, что… краски с мира схлынули. Как будто у меня была ещё одна конечность или ещё один глаз, и я всегда видел всё чётко, всегда знал, что поддержка есть, а теперь его вырвали, и… и теперь это просто я.       Безмолвно юноша сжал его руку в своей бронзовой.       — Это звучит ужасно. Но ты сильный, и ты справишься, я уверен. И знай, что ты не один.       Марк повернулся всем телом и посмотрел на него, пытливо и внимательно. Слегка надломленный свод бровей, взгляд — сапфировый и грустный, но непоколебимый, сомкнутые коралловые губы, которые раздвинулись слегка, когда на них упал чужой взор.       — Откуда ты знаешь, что произошло?       Хэчан моргнул и слегка наклонил голову набок.       — Это маленький город, Марк. Папа был на похоронах… ты его не видел?       Даже если и видел, он этого не запомнил.       — Я думал, что твои родители презирают священников?       — Отец, Доён, в смысле, да, но папа, то есть Джэхён, не совсем… он, конечно, поддерживает отца во всём, но не настолько. Какой-то знакомый, который знал отца На, попросил его сходить вместе для поддержки, ты же знаешь, мой папа — психолог.       Марк промычал. Ему, в общем-то, было наплевать, что думали или делали хэчановы родители.       — Я, на самом деле, не хотел бы тебя во всё это втягивать. Не нужно тебе раньше времени узнавать, что такое утрата, а тем более ещё и чужая. Это мой крест, и вес его тебе знать необязательно.       — Я с этим не согласен, но… хорошо. Давай поговорим о чём-то другом?       — Да. Пожалуйста.       Хэчан тут же просиял и хлопнул в ладоши. Книга, которую Марк уже видел, снова оказалась в его руках. «Квантовая физика для поэтов».       — Знаешь, я никогда не предавал особого значения науке, но это на самом деле так интересно. Ты знал, что, если так вдуматься, ночь — это настоящее состояние вселенной? То есть, мы рождены в темноте, и уйдем в темноту.       Марк усмехнулся, и в усмешку его пробралась горечь.       — Правда?       — Ага. И если бы не ближайшая горящая звезда, мы бы и всю жизнь прожили в темноте. День — это так, короткий всплеск в вечной ночи.       — Хорошо, значит, что у нас есть солнце, — пробормотал епископ и, потянувшись, тронул рыжее тугое колечко кудряшки, потянул его вниз и отпустил. Волосы пружинкой вернулись в прежнюю форму.       Ему ответили очаровательным лёгким румянцем.       — Отец Марк!       — Больше не просто «Марк»?       — Да ну тебя! Я тут о серьёзном…       — Откуда вообще такой интерес к астрофизике?       Хэчановы плечи поднялись и опустились.       — Просто стало интересно. Как ты к этому относишься? К науке, я имею в виду.       — Положительно, — машинально ответил он. — Церковь всегда была покровителем учёных и мыслителей. Знание — свет.       — А как же идея, что всё — не создание Господне, а просто… случайность? Ну, как бы, Большой взрыв? Или панспермия? Не высший замысел, а клетки, случайно попавшие в нужный момент в нужное место? Эволюция и все дела.       — Почему же ты решил, что это не было Его замыслом?       Марк прокатил свои же слова внутри головы, как железный шар по вате. Действительно, почему? Люди во все времена всегда стремились к раскрытию загадки, откуда всё сущее взялось, и никто не мог дать чёткого ответа. По крайней мере, пока. Если так уж подумать и собрать всё, что на сегодняшний день ведомо человечеству, создать вселенную, все звёзды в ней и все планеты, все организмы, её наполняющие, и все атомы, казалось чем-то невозможным. И одновременно… Если Господь мог сотворить такое гениальное чудо, то почему он не мог спасти своего верного раба, что всю жизнь посвятил служению? Всего лишь одно маленькое чудо, просто несколько часов, просто шёпот в чьё-нибудь ухо, кто мог бы прийти на помощь.       — Ну, может быть, Он и направил всё это, но тогда сотворение мира, которое описывается в Гексамероне — неправда? Разве не так получается?       — Осторожно, Хэчан. Ты слишком близко подбираешься к богохульству и ереси, — пробормотал Марк, прикрыв глаза. Обычного своего учительского тона он в себе не нашел, и предостережение прозвучало пусто.       — Настолько же близко, как Джордано Бруно? — тень можжевельника легла на лицо Хэчана, но священник этого не видел. — Ой, уже боюсь Инквизиции.       Ответа на колкую фразу не нашлось.       — Почему, когда появлялось новое знание, которое делало мир больше, добрее, невероятнее, Церковь автоматически называла его ересью? Боялась правды?       Марк поднял веки. Железный шар мыслей покатился дальше, простучал по позвонкам и рёбрам. Голубые глаза тут же впились в его, пытливые, сверкающие.       — Правды? Нет… Правда — она не враг. Это люди сами себе враги. И мы извращаем её, превращаем в орудие. Тёмные силы одолевают нас и заставляют использовать её, чтобы свергнуть Бога, и возвысить человечью гордыню.       Он вздохнул и отвёл взгляд. Что-то не давало ему смотреть в эти вдумчивые очи под медными ресницами и одновременно говорить. Для него самого его же слова звучали глухо, подобно звуку половника, скребущего по дну кастрюлю в тщетной попытке вычерпать остатки супа.       — Каждый раз, когда появлялась новая, ошеломляющая идея, Церковь опасалась не её, но того, что люди могли использовать её как предлог отбросить благочестие, заявить, что больше не нуждаются в Его благодати, дисциплине и ответственности.        Снова вздох.       — И, ты, наверное, уже догадался… Люди были глупы. Что тогда, что сейчас. Глупы и ведомы. Их легко было соблазнить. Легко было разгневать. Мир был полон насилия, зла и страха, а из страха рождаются самые ужасные решения, — Марк едва нашёл в себе силы снова взглянуть на юношу. — Поэтому Церковь проявляла осторожность. Порой излишнюю осторожность. Но знай вот что: я верю, что, когда Церковь наказывала мыслителей, это было не из ненависти к правде, но из страха перед демонами, готовыми использовать их идеи, чтобы разорвать мир на части.       Хэчан промычал, задумавшись. И что-то в Марке подтолкнуло его на последнюю мысль:       — Бог правды не боится. А вот люди — да. И когда запутавшимся, страшащимся людям дают свободу и власть, они совершают ошибки, эхо которых отдаётся на протяжении столетий.       — Получается, это всё так, как ты говорил, — сапфир глаз сверкнул остро под солнечным светом. — Есть убийства хорошие, и есть убийства плохие. И ужасным людям нужен хлыст, чтобы они не совершали ужасных поступков.       Стыд и смущение поднялись в груди епископа, подталкивая его сказать что-то, потому что это не то, что он имел в виду, не хотел он, чтобы его слова привели к такому выводу. Как будто его слова вырвали из контекста. Слов, однако, у него не нашлось, и после нескольких мгновений Марк снова закрыл глаза.       — Не могу знать, сын мой. Честно говоря, я уже многого не понимаю…       Хэчан мягко улыбнулся.       — Мне кажется, ты забываешь, что ты, прежде всего, лишь человек, — тёплая рука накрыла руку Марка. — Ты не можешь и не должен знать всё на свете. Просто надо не страшиться правды, когда ты её увидишь.       Марк развернул свою ладонь вверх и сжал чужую и смуглую.       — Всё будет хорошо.       Августовский ветер принёс запахи избыточного лета: лечебные травы, поспевшие сливы и груши, цветы, провожающие головками катящееся по небосводу солнце. Хэчан рассказал Марку о красных карликовых звёздах, горящих с тихой яростью, и которые сгорят последними, и о белых гигантах, сияющими во всю мощь перед неизбежной смертью.       Марк вспомнил юность и подзабывшими пальцами сыграл ему на гитаре и спел песню о золотом городе с прозрачными воротами и огнегривым львом, ожидающим ангела под звездой. Хэчан своим звонким голосом ответил ему песнью о чудаке, что принёс людям надежду, любовь, красоту, но люди испугались и гвоздями прибили его к кресту.       К вечеру, когда поднялись последние светлячки этого лета, и вместо колоколов зазвучали цикады. Сердце успокоилось, и скорбь отступила на второй план, слово музыка, доносящаяся из соседней комнаты.       — Мне пора домой, — негромко произнес Хэчан в вечернюю духоту, которую, Марк знал, скоро заменит ночная прохлада.       — Помню, — выдох сорвался с губ епископа, и одним слитным движением, что выдавало его форму, поднялся на ноги, протянул руку юноше, и тот взял её без колебаний. Марк потянул его на себя, помогая встать, и они столкнулись грудь к груди.       Закатные лучи проскользнули между ними, прежде чем их поглотила темнота, наполненная звёздами, яркими, как южные астры. Марк услышал, как на секунду запнулось дыхание напротив, и здравый смысл заставил его отступить на шаг, хотя всё остальное в нём, что было мужественным и нежным, воспротивилось.       — У тебя появились духи? — вопрос был неожиданным. Марк моргнул.       — Нет, с чего бы?       — Просто… — было видно, что Хэчан сожалел о спрошенном, но вылетевшего воробья поймать уже было нельзя, поэтому он пожал плечами, делая вид, что ничего такого не произошло. Странно… — Вкусно пахнешь. Гранатами. И немного вином. Или это из церковной лавки?       Холод сковал тело Марка.       — Да, нам передавали бочку, — ложь сорвалась с языка ловко и без заминки, будто кто-то вложил её ему в рот. Кто-то с красными руками и жёлтыми глазами. — Сегодня мы продали последнюю бутылку, и прихожанка нас угостила глоточком.       — Эх, а я уже хотел напроситься на угощение, — юноша очаровательно надулся, и его выражение прогнало демонский образ из головы. — Ладно. Везите меня уж домой, отец Марк.       

***

      Марк остановился у дома Хэчана. Джэхён уже стоял на пороге и, если бы не мягко колышущиеся на ветру волосы, можно было бы принять его за статую — настолько идеально неподвижен, что даже на человека не похож. Линия пролегла между бровями епископа, и мысль зародилась в голове…       — Я тебя приглашаю на чай, — врезался в мыслительный процесс высокий голос юноши, и Марк тут же развернулся к нему всем корпусом, поднимая брови.       — Прошу прощения?       — Ну… точнее, родители вас приглашают, — потупился Хэчан, соскальзывая на официальное «вы».       — Твои родители, — ещё немного, и Марк вообще прекратит что-либо понимать. Возможность того, что Доён пригласит его в свой дом, тем более для чаепития, никогда бы не посетила его даже в страшном сне. — Что-то мне подсказывает, что лучше будет, если я откажусь… не очень в настроении пить чай, честно говоря.       — Как раз поэтому я должен настоять. Папа говорит, что в вашем состоянии никто не должен оставаться один, а он, как вы знаете, психотерапевт. Знает, о чём говорит!       — Но…       Хэчан поднял ладонь в останавливающем жесте.       — Отказ не принимается. Пойдём! Иначе меня наругают, что я вас отпустил.       Сильнейшие подозрения насчёт этого забрались в марково сознание, — скорее думалось, что Доён наоборот выдохнет с облегчением, если священник не заявится в его дом, — но выбора не было, поэтому он со вздохом послушался. Мощёная дорожка до крыльца показалась одновременно невероятно короткой и бесконечно длинной.       — Добрый вечер, отец Марк, — голос Джэхёна был вельветовым, глаза — непроницаемыми, едва присутствующая улыбка — недвижимой. Доён возник рядом, будто материализовавшись из темноты дверного проёма.       — Эм… Здравствуйте.       Мужчины обменялись взглядами, значение которых ускользнуло от Марка.       — Привет, пап! Отец, — выступил Хэчан и неуверенно улыбнулся родителям.       — Сын, — прохладно ответил Доён, смерил епископа презирающим взглядом. — Я буду у себя в кабинете. Не беспокойте меня без надобности.       Ретировался он также бесшумно, как и появился.       — Прошу прощения, — Джэхён чуть склонил голову и отошёл в сторону. — Сюда, пожалуйста. Чай уже готов.       Марк переступил порог, и сумрак, из которого появился Доён, будто расступился сразу же, как только он оказался внутри. Сначала даже почудился уют: тёплый свет ламп и небольших светильников, случайным образом стоящих то тут, то там; земельные тона в мебели и коврах; тёмное дерево, перемежающееся со слоновой костью.       Но затем, если вглядеться, то можно заметить стерильность. Стулья, идеально расставленные, при этом пародирующие небрежность. Отсутствие растений. Подушки, к которым словно никто никогда не прикасался. Ни пылинки, ни забытой кружки, ни оставленного на подлокотнике пледа. Марк почувствовал себя так, будто он зашёл не в комнату дома, а на страницу журнала по интерьеру: безупречную, бумажную, ненастоящую.       Единственным живым пятном в гостиной был чайный сервиз на столике у велюрового дивана оливкового цвета. Пар поднимался из чашек, выполненных из тончайшего до полупрозрачности фарфора, и сразу же исчезал, не задерживаясь, не наполняя теплом пространство.       Марк неуверенно опустился в кресло, чувствуя себя не в своей тарелке, как себя чувствуют люди, садясь на кресло в магазине мебели, рядом с которым стоит табличка «не садиться».       Джэхён занял кресло по левую сторону. Хэчан с ногами забрался на диван. Оба смотрелись неестественно. Казалось, что в этой гостиной и на этом диване они были впервые. Оба чужие в своём же доме. Один слишком живой и яркий для этого дома, другой — недостаточно живой даже по меркам этого самого дома.       — Пожалуйста, угощайтесь. Это мой специальный чай. Ингредиенты я выращиваю сам, — улыбка его стала чуть шире. — Особенно я горжусь конкретно этим составом — мой прошлогодний урожай слив был превосходным, и я засушил часть специально под чай.       Вкус чая Марк не ощутил — с тем же успехом он мог выпить грязи. Тепло и лёгкость, которые принёс Хэчан, улетучились.       — Очень вкусно.       Похвала даже Марку показалась пустой и лживой. Джэхён прикрыл на секунду глаза, вновь склонил голову, делая вид, что принял её за чистую монету.       — Спасибо. Не забудьте про печенья. Хвалиться ими не буду, так как они покупные, но клянусь, вам понравится. Они из моей любимой кондитерской.       — Папа на себя наговаривает. Он превосходно готовит, вы должны как-нибудь остаться у нас на ужин, — вдруг вставил Хэчан, но тут же смешался под агатовыми глазами.       Улыбка на лице Джэхёна блеснула секундой позже нужного.       — Ну что ты.       Марк взял печенье, лишь бы отвлечься и ничего не говорить, потому что ни соглашаться, ни отказываться не хотелось. Хотелось забрать Хэчана отсюда и уехать куда-нибудь далеко, и никогда не возвращаться ни в этот дом, ни в этот город. Он, однако, понимал, что это невозможно.       Печенье на вкус было такое же, как чай. Могильная земля. Более не способный выносить всё это, епископ поставил чашку на стол, положил надкушенное печенье на блюдце. Зачем только брал.       Молчание нависло над ними гильотиной. Джэхён спокойными глотками пил свой чай, а его сын мелко грыз печенье, и Марк не понимал, что он тут делает. Хэчан обмолвился, что его папа (то есть Джэхён, Марк уяснил, что Доёна он называет только отцом, и никак иначе) — психотерапевт, и как будто бы должно стать легче от разговора с ним, но Марк чувствовал, что становится только хуже. Нервы натягивались, как перетянутые струны гитары, ещё один поворот колышка — и лопнут, и поворачивала его та же белая изящная рука, что держала фарфоровую чашку сливового чая.       — Примите наши соболезнования, — наконец-то вымолвил Джэхён таким тоном, будто не было многоминутного молчания. Лицо его приняло маску сочувствия.       — Спасибо. Я ценю ваше внимание, — машинальный ответ. Марк не ценит, и он не благодарен.       — У вас есть кто-то, с кем вы бы могли разделить горе? Я очень надеюсь, что вы не остались одни в такой тяжёлый момент.       Глаза на автомате поднялись к замкнутому личику, но Марк не мог в лицо Джэхёна сказать, что ему легче всего с его же сыном, и поэтому просто неловко дёрнул плечом.       — Знаете, Хэчан отзывался о вас как об очень сильном человеке, но даже сильным людям нужна поддержка.       — Ох, правда? Т… Вы так сказали? — он со слабой улыбкой посмотрел на юношу, и тот покраснел слегка. Слишком близкое «ты» чуть не выскользнуло изо рта, и даже почти подумалось, что ничего такого в этом нет, да и почему вообще он считает, что между ними происходит что-то запретное, что нужно скрывать от других?       Не происходит ведь. Так?       — Да, говорил, — Джэхён поставил чашку на стол. Больше он не улыбался, и без улыбки ему даже было лучше. Всё ещё не по-настоящему живой, но хотя бы и не притворяется. — Но я сейчас не об этом. Мы слышали, что отец На — ваш хороший друг, а такая потеря… Она порой может сломить людей.       — Да, — Марк сморгнул навернувшиеся слёзы. — Да, он был хорошим другом. Лучшим. Хэчан сказал, что вы были на его…       Слово «похороны» не вязалось с образом Джемина, таким светлым и добрым.       — … похоронах? — Джэхён моргнул, заканчивая его фразу, и впервые за вечер в его голосе отсутствовала пустота. Марк не понял, что это было конкретно, но эта его едва заметная модуляция голоса заставила мурашки пробежаться по спине и рукам. — Был. Мой друг знал отца На, и попросил меня сходить вместе. Он был любим многими.       Это правда. Джемина любили все, от мала до велика. Когда они были маленькими, Джемину доставались самые вкусные сладости, а когда повзрослели, люди тянулись к нему и смеялись с каждого его слова. И таким красивым он был…       — Мы дружили с самого детства. Больше двадцати лет. Он был таким светлым, и добрым, и так сильно любил мир, — руки сами сжались в кулаки и задрожали от горечи и гнева. — Он не заслуживал умереть. Он не заслуживал умереть так.       — Как? — и снова эта вибрация, шестнадцатая нота. — Разве не говорят, что все получают то, чего заслуживают?       Марково нутро за секунду выскребли начисто и вставили туда пустоту, что до этого наполняла голос Джэхёна.       — Нет. Такого Библия никогда не утверждала. Если бы это было так, то никто бы не укрылся от наказания. Но Он милосерден, а грехи людей бесконечны и глубоки, — в это Марк верил. Правда, верил. — Так что без его милости не было бы надежды.       — Но как тогда объяснить смерть невинных? Как тогда объяснить смерть отца На? Если Бог всепрощающ и милосерден, и всемогущ, почему тогда такое происходит?       А ведь, верно. Почему? Марк возвёл глаза к потолку. Почему Ты позволил этому случиться?       — Что вы пытаетесь этим сказать? — шёпотом. Жалкая попытка скрыться от чужого и своего же вопроса.       — Ничего такого, — плечи опустились и приподнялись в маленьком человеческом жесте. — Просто хочу, чтобы вы осознали, что ваш Бог, если он есть, не заслуживает вашей любви и вашей верности. И вам позволено злиться.       Не дождавшись ответа, — если он вообще его ждал — Джэхён продолжил утешать (или давить?):       — Я знаю, что сейчас вы ощущаете непреодолимую вину. Но вы не должны. Если кого и надо винить, так это Бога. Вы кладёте свою жизнь на его волю, а он не защищает вас в самый тёмный час. Как не защитил отца На.       Марк перевёл взгляд на своё солнце. Хэчан не встретил его взгляд. Печенье меленько дрожало в его пальцах.       — Спасибо за ваш совет. Я, пожалуй, пойду, — мёртвым голосом ответил Марк, резко поднявшись.       Джэхён безмолвно кивнул и встал, чтобы проводить епископа. У двери он вдруг положил руку на плечо Марка, и тот обернулся. В глубине комнаты Хэчан поправлял диван и подушки, возвращая их в то же безупречное состояние, в котором они были.       Сильные пальцы сжали мышцы чуть ниже места, куда пришёлся укус того демона, Юты, в успокаивающем жесте, но всё, что Марк почувствовал — холод.       — Повторюсь, отец Марк — вы ни в чём ни виноваты, — Джэхён шагнул ещё ближе. — Не корите себя за то, что кажется плохим.       В нос ударил чужой запах. Акации. Горные травы. Вечерняя роса, от которой мокнут подолы штанин.       Марк встретился с голубыми, родными глазами, и вспомнил, как они сменялись электрически на красные, затем жёлтые.       Вспомнил всё, до последнего касания, до последнего вздоха и ощущения. Ладони закололо от осознания и от отсутствия того, что в них когда-то мимолётно было.       Выражения лица юноши было нечитаемым, и вместе с тем Марк видел его распахнутые глаза, приоткрытые губы, порозовевшие щёки. Слышал, как дрожит сервиз в его руках. Секунды растягивались в минуты, а они — в вечности, и Марк, стоя на пороге, не мог вырваться из этого лиминального пространства.       — Хорошего вечера, отец Марк, — вдруг закрался мягкой стрелой голос Джэхёна в сердце, и Марк безмолвно покинул этот дом, не попрощавшись.       Сил плакать уже не было. Уже сидя в машине, епископ просто закрыл лицо руками и обмяк на руль, скованный ужасом.       Стыд, вина, страх, непонимание, гнев обуревали Марка, но всё это быстро заслонило собой чувство невероятного облегчения. Оно наполнило изнутри, поднимаясь с самого дна, наполнило до кончиков волос, и он выдохнул в скрипучую кожу руля. Дорогу домой он снова не запомнил. Воспоминания ускользали из его хватки, которая до этого всегда была стальной — Марк не понимал, что с ним происходит. Где начинались воспоминания и заканчивались видения?       Келья встретила его пустотой и темнотой. Марк зажёг по привычке лампу у кровати, но почему-то показалось, что света от неё недостаточно. Светильник у рабочего стола тоже не помог, и даже основной потолочный свет, который Марк никогда не включал, не смог полностью разогнать тени. Они шевелились под пологом штор, вытаскивали длинные пальцы из-под кровати, копошились в углах — всегда где-то на периферии. Уголком глаза епископ ловил колебания света и мрака, но стоило ему сфокусироваться, они пропадали.       Марк сходил с ума.       Это единственное объяснение, которое он мог принять, потому что как иначе можно объяснить чувство податливой и тёплой кожи в его ладонях, возникшее наяву?       Он вспомнил брови, изломанные в наслаждении. Вспомнил жар желанного тела, запах его мелодичного стона, цвет его губ — верхняя чуть пухлее нижней.       Он вспомнил разбитую в кашу плоть Джемина, лопнувшие капилляры в распахнутых глазах, навечно застывшую улыбку, пурпурные пятна свежих синяков.       Он вспомнил исходившего криком под пытками демона. Скальп с волосами, кровь из которых так и не вымылась до конца, видимая на белых локонах в солнечном свете. Поцелуй со вкусом граната и греха.       Все эти воспоминания пятнами грязи ложились на чистую доселе любовь к Хэчану, к Джемину, к Богу. Что-то звонкое и сияющее стало пульсом истекающего кровью сердца, развороченного угольными руками. Марк взглянул на свои ладони, чтобы убедиться, что это не они разорвали свет и чистоту. И ему привиделось, как по чёрным рукавам его сутаны поползли красные руки Сорокопута: от запястий вверх по предплечьям, и вот они уже у его груди, погружаются в межреберье, путаются в нервных окончаниях солнечного сплетения.       — Нет-нет-нет… — Марк зажмурился и замотал головой, прогоняя наважденье. Теряясь в выдохах и вдохах, он почти побежал, чтобы захлопнуть открытое ещё со вчерашней ночи окно, но всё было тщетно — тьма шевелилась в его доме и текла в его венах.       — Ох, Господи… — вырвался всхлип. Дыхание его предало, как и предала молитва, которую он всё пытался и пытался, и пытался соединить в одно целое, но всё не получалось, и в конце концов предало горло — его стянуло нитью, и молитва рассыпалась в сухих рыданиях.       За что его так карают? За что Господь посылает ему столь тяжкие испытания?       Будет ли вознаграждение за всё это в конце?       Может ли он просить и ждать его после всего?       Марк не знал. Единственное, что он понимал с кристальной ясностью — безгрешным человеком он назвать себя больше не может.