halo

      Марк не внемлил просьбам Хэчана остановиться за квартал раньше.       — Мой отец будет смотреть на вас в окно и будет думать о вас плохо, — пробубнил мальчик.       — Пускай смотрит. Я знаю, что он обо мне думает, и меня это не трогает, — ответил Марк, уверенно выруливая налево.       — Но…       — К тому же он сам сказал мне подвозить вас до дома, так что я вообще не вижу причины оставлять вас за квартал. Он больше разозлится, если увидит, что вы в одиночку идёте в темноте.       — Не так уж и темно, вообще-то… — чужие губы капризно поджались, и Марк, самую чуточку раздражённый, но по большей части умилённый, всё же остановился. Когда читаешь лекции, лучше не вести машину.       Хэчан тут же сцапал ручку двери, но Марк уйти ему не дал — схватил за ремень безопасности и вернул его в паз (когда только негодник успел вытащить его?..).       — Нравится вам это или нет, но я сделаю так, как я считаю должным. И не надо дуться! Я за вас в ответе. Не понимаю, как раньше я вас отпускал просто так.       — Но отпускали же! И всё было хорошо. В чём проблема сейчас…       — Хэчан.       Юноша стушевался под строгим взглядом священникам и сдался.       — Вот и славно, — похвалил мужчина и погладил рыжий загривок. Хэчан на это заметно покраснел, мигом будто забыв свои капризы. — И, если не секрет…       — М-м?       Если уж говорить о родителях — давно хотелось задать один вопрос. Марк покатал его вдоль языка неуверенно, прежде чем дать ему прозвучать:       — Вы знаете своих биологических родителей?       Хэчан, застёгнутый врасплох внезапностью, вскинул брови и помолчал перед ответом.       — Немного, — голубые глаза устремились вдаль, вспоминая. — Я знаю, что мой отец какой-то очень важный человек, а моя мама умерла при родах.       Ли одновременно был удивлён данным раскладом событий и нет. Он ожидал, что оба родителя мальчика погибли.       — И вы никогда не видели своего отца?       — Видел, — кончиком указательного пальца юноша начал выводить круги на своём бедре. — Он отказался от меня, но, когда я был помладше, приходил, пытался меня научить всякому. Говорил, как важно никому не доверять и ничего не бояться. Мол, его кровь во мне течёт, а он вот такой вот крутой и все дела… Говорил, что я его сын, что я выше всех остальных, бла-бла-бла…       Где-то вдалеке прогремел гром.       — И он не пытался вас забрать? — нахмурился Марк.       Странно. Если это настолько важный человек, что у него нет времени на собственного ребёнка, наверняка у него были деньги и возможности обеспечить отпрыска всем необходимым, а не бросать его на попечительство органов опеки и детдома?       — Нет. У него совсем не было бы на меня времени, и, честно говоря, он меня пугал. Высокий и большой такой, всегда в дорогом костюме. У меня от него рыжие волосы и голубые глаза, кстати. Насколько я понял, он даже если бы и хотел, не смог бы меня забрать к себе — живёт жизнью опасной. Но отец — Доён, в смысле, — говорит, что они держат с ним связь, и он всё про меня знает.       А, ну теперь картинка сложилась. Всё это походило на мафиози, и Марк даже порадовался, что Хэчан остался вдалеке от этого. Выспрашивать, однако, чем именно занимался его родной отец, он не стал.       — Понятно, — в конце концов проронил священник. — Мне жаль, что ваша судьба сложилась таким образом, но, — улыбка тронула его губы. — Как бы там ни было, я рад, что вы оказались со мной.       Хэчан рассмеялся.       — А я рад это слышать.       Некоторое время они провели в тишине, смотря друг на друга, пока Марк вдруг не выпалил:       — Я видел ваших родителей. Доёна и Джэхёна. Вместе.       Рыжие брови вздёрнулись.       — Что вы имеете в виду?       Священник замялся. Зря он это ляпнул, но разговор был о родителях, так что оно само сорвалось с языка. Да и почему-то хотелось, чтобы Хэчан знал это. Отступать теперь было поздно.       — Я пошёл в больницу, чтобы снять гипс, и так случилось, что я попал к доктору Киму… клянусь, я не знал, что доктор Ким — это ваш отец, и мне сказали, что меня ожидают, и я задумался, и зашёл, не постучался, глупо и грубо с моей стороны, но вот там вот… они, — Марк в беспомощном жесте всплеснул руками.       Хэчан в шоке прикрыл лицо ладонями. Его бронзовые щёки залило багряным румянцем, заметным даже в вечернем предгрозовом сумраке, выдавливающем стекла машины.       — Они… там, — он робко опустил руки. — Целовались, да?       Мужчина кивнул.       — Я думаю, что, если бы я не вошёл, они бы… пошли дальше, так скажем.       Юноша прочистил горло и заёрзал. Ему явно было неловко.       — Мне приятно, что вы со мной честны, но… почему вы это упомянули?       — Я хотел сказать, что мне, — епископ остановился, чтобы подобрать слова, — не было противно. Я знаю, что для вас этот вопрос деликатен, но этот разговор, то есть, то, о чём мы с вами говорили ранее… То есть, к чему я веду.       Марк понял, что заговаривался и терял мысль, но он чувствовал, что должен донести до юноши свои мысли, и это было важно, и нужно было сказать это прямо сейчас, пока не застучал по машине назревающий дождь, пока Хэчан не убежал во тьму, как в тот раз под яблонями. Мужчина глубоко вдохнул и выдохнул, сцепляя руки в замок на коленях и собираясь мыслями.       — Запреты, которые я наложил сам себе — это только мои запреты. Я ведь епископ, но вы… Вы не обязаны себя ограничивать в этом смысле. Даже если вы религиозны.       Хэчан нахмурился.       — Что вы хотите этим сказать?       — Я много думал в последнее время о том, чего мне в жизни не досталось. И я, конечно, никого в этом не виню, это был мой и только мой выбор, и я счастлив и доволен тем, кто я есть и что я делаю, но вы… Ваш отец сказал мне не забивать вашу голову «церковной дрянью», и он в какой-то мере прав. Вы молоды и прекрасны, и я хочу, чтобы у вас была эта жизнь. Чтобы вы занимались тем, чем хотели, были с тем, с кем хотели, поступали так, как вам велит ваше сердце, и никогда не стыдились. Господь нас такими создал, знаете: с порывами, с неправильными мыслями, с соблазнами и желаниями им поддаться, а если мы такими были созданы, то оно естественно, и что естественно, то не безобразно. И когда вас посетит мысль, что вы какой-то неправильный, вы должны помнить, что вы чудесное Божье творение и вы прекрасны.       Хэчан внимательно его слушал, не мигая.       — Вы… Мы всегда судим других людей по их поступкам, но себя мы судим по нашим намерениям. И я прошу вас не корить себя, испытывая что-то… Что кажется вам плохим. В конце концов важны будут только ваши поступки, а у вас, я уверен, они всегда будут благочестивыми.       — Почему же священники не проповедуют всё это в церквях? — как-то даже обиженно прошептал юноша. — Почему ничего такого не написано в Библии?       — Потому что, сын мой, люди дурны в большинстве своём. Если для вас религия — это спасение и утешение, для многих же она служит ограничением. Они страшатся наказания, что будет после, и только потому живут праведно. А если кому-то нужна религия только для того, чтобы остановить себя от ужасных проступков, то этот человек — ужасный человек. И таким нужно напоминать, что кнут, висящий над их головами, обрушится рано или поздно, если они сделают что-то не то. Но вы… вы другой. И я хочу, чтобы вы не смотрели на меня и не застревали в запретах, но жили так, как вам нравится.       — Знаете… очень странно всё это слышать от епископа, — он будто пропустил всю речь священника мимо ушей. Марк вздохнул.       — Тогда давайте представим, что я сейчас не епископ, а просто ваш старший друг, делящийся своим жизненным опытом.       Хэчановы зло глаза засверкали из-под чёлки. Ясно было, что речи епископа завели его куда-то не туда.       — А если я хочу быть с вами? Читать священные книги? Слушать вас? Если мне всё это нравится? Только сегодня вы мне сказали, что не оставите меня, но сейчас говорите так, будто пытаетесь от меня отвязаться! — он перегнулся через коробку передач, распаляясь. — Мол, вот, тебе нечего рядом со мной делать, иди и веселись, а меня оставь, так, что ли? Отец Марк, я не понимаю! Я сказал что-то не то? Или надоел? Или вы обманщик? К чему всё это всё? Чего вы хотите?       Марк отшатнулся, испугавшись напора юноши и его слов, и тут же нахмурился, замотал головой.       — Сын мой! Я…       — Я тебе не сын!       — Хэчан!       Юноша, раскрасневшийся от внезапной злости, захлопнул рот, но не стушевался, не потушил огонь в потемневших глазах.       — Ну что?!       — Хэчан, — уже мягче повторил мужчина. — Ты всё не так понял. Я вовсе не это имел в виду. Я ведь желаю тебе самого лучшего. Чтобы ты был счастлив.       — Ты знаешь, — тоже тише начал Хэчан, но всё с тем же запалом, и этот запал хлестнул Марка вдоль позвоночника. — Жэньцзюнь, мой друг, мне всегда говорил, что поддаваться соблазнам — приятно; что, когда пьёшь, голова становится лёгкой, и ты ни о чём не думаешь; а когда занимаешься сексом, становится до дурноты хорошо. Но мне это ничего не нужно, разве ты не понял? Я уже счастлив. Я с тобой рядом счастлив.       В марковой груди всё сжалось болезненно-нежно. Он ведь застрял здесь до самой смерти: убивать демонов, молиться, вести постный и тусклый образ жизни, наблюдать за праздником жизни издалека, а Хэчан… Он этой самой жизнью был, он должен находиться в её центре, радоваться и радовать, звучать яркой, высокой нотой в благозвучной симфонии мироздания. Держать его подле себя было бы грехом и растратой.       Марк почувствовал себя тем крокодилом из сказки, из жадности укравшим солнце, когда оно должно было светить для всех.       Только сейчас, по какой-то неизвестной ему причине, солнце само укралось в его руки и решило светить только для него.       — Мне Бог дал волю, и я волен оставаться рядом с тобой, пока ты не прогонишь. А ты поклялся, что вечно будешь со мной, — продолжил Хэчан. — Так что я никуда не уйду.       И так он это твёрдо сказал, что не оставалось ничего, кроме как сдаться, и Марк понял, что сдался не только ему, но и своему подспудному, тайному, неправильному желанию удержать юношу с собой навсегда и никуда не отпускать.       Он знал, что Хэчан — молодой мальчик, который его неизбежно покинет, как все молодые люди покидают насиженные места, и он хотел, правда хотел, чтобы для юноши (или, может, для него самого?) это произошло безболезненно, чтобы выбор между обещающим будущим и привычным настоящим был лёгок, потому что видел, как Хэчан прикипал к нему сверх положенного. Но, видимо, было слишком поздно, а возможно, что он сам недостаточно постарался и привязал к себе юношу. Да ещё и сам привязался, сотворил себе идола, которому поклялся служить.       В конце концов, Марк был не таким безгрешным, каким все его считали.       — Хорошо, Хэчан, — повержено выдохнул священник. — Если на то твоя воля.       Юноша выдохнул злость и откинулся на своё сиденье, но не оторвал взгляда от согбенной фигуры Марка.       — Мне нравится, как ты зовёшь меня на ты, — вкрадчиво выговорил он.       Марк покачал головой.       — Я не должен.       — Но сделал, и этого уже не отменить. Давай теперь звать друг друга просто «Марк» и «Хэчан», ладно?       Лицо Хэчана в один миг будто повзрослело. Каждый изгиб его скул, бровей, ресниц и губ налился силой и решимостью, коих раньше не было; лицо обрело новое качество красоты, и Марку стало страшно. Страшно, что эта красота может с ним сделать.       — На людях нельзя…       — Когда мы наедине. Как сейчас.       — … Хорошо.       «Ты со мной можешь уже что хочешь делать», — с горечью подумал Марк. — «Я тобою обречён».       — Теперь отвези меня домой.       Остаток поездки они молчали, каждый поглощённый своими мыслями — у них обоих прибавилось пищи для размышления. Когда машина, наконец, остановилась у дома доктора Кима, Джэхён уже ждал их у аккуратной калитки.       Хэчан вышел из машины и, не попрощавшись, побежал по вымощенной плитами дорожке. Вдруг особенно сильно грохнул гром, и тут же полилось с силой водопадов с неба. Хэчан споткнулся, испугавшись, и чуть не упал; что-то крикнул Джэхён, но слов было не разобрать.       Ни Джэхён, ни его приёмный сын не забежали в дом, чтобы спрятаться от дождя. Оба подняли нечитаемые лица к небу и застыли, всматриваясь в его бурлящий дождём зев. Марку стало любопытно, что они там искали, но через несколько секунд на крыльце появилась широкоплечая фигура Доёна — тёплый жёлтый свет дома вырезал её силуэт из темноты. Не успел Марк моргнуть, как семья скрылась за дверьми.              А на следующий день он узнал, что умер отец На.       

_____

             Новость эта поразила Марка палящей, огненной молнией боли. Сообщил ему об этом отец Лукас, приехав лично — наверное, знал, что Марка разрушит известием, и ему нужен будет кто-то рядом. Они оба сидели на скамейке у храма, щурились на солнце и долго, долго молчали. Лукас сегодня был в гражданском, и от его кожанки тоненько, едва заметно пахло порохом и железом.       — Его убил тот демон, да? — ложно спокойным голосом спросил Марк.       — Да, тот, которого он поймал накануне, — таким же спокойным тоном ответил Лукас. — Ты знал, что это был Сорокопут?       Ветви деревьев поскрипывали под весом созревающих августовских яблок.       — Нет. Я совсем забыл о его существовании, — марковы глаза проследили за особо причудливым облаком. — А Джемин, поди, и не знал про Сорокопута вовсе.       — Неудивительно. Он не появлялся на наших радарах пятнадцать лет. Я думал… я надеялся, что случилось чудо, и он издох.       Марк вспомнил, что говорили о Сорокопуте, когда он был совсем молоденьким: свирепый демон, люто ненавидящий церковников. Все демоны их ненавидели, но в основном боялись и избегали, тогда как Сорокопут нападал в принципе только на них. Он любил насаживать служителей на кресты крыш — за то его и прозвали Сорокопутом, как ту маленькую, хищную птичку, что сажает своих жертв на ветки, прежде чем их съесть. Иногда он, правда, использовал меч, таким образом выказывая то ли уважение, то ли особенную ненависть тем священникам, кто дал ему бой.       Сорокопута так никогда и не изловили, но промежутки между его убийствами со временем всё увеличивались. Прошёл месяц, а затем второй, а затем год, и два, и со временем все забыли о нём, посчитав, что он убрался восвояси или что его пожрал другой, более сильный бес — так они (помимо прочих способов) увеличивали свою силу.       Марк никогда бы не подумал, что вспомнит об этом демоне. Теперь ему это аукнулось, и епископа изнутри жгуче проедали вина и злость, как святая вода проедала тогда плоть замученного черта.       — Это я виноват, — прошептал Ли надтреснуто. — Я оставил этого демона на Джемина, хотя нутром чуял, знал, что он не убьёт его… Я уехал, Лукас, я бросил его наедине с ним! Я не понял… я не понял, что это был Сорокопут.       Лукас теперь вместо солнца щурился на него.       — И я не позвонил ему, хотя знал, что что-то с ним не так… — Марк осёкся, вспомнив, почему не позвонил. Он был так сильно занят мыслями о себе и Хэчане, и своим непонятным состоянием, что мысль о друга посетила его лишь вскользь. Возможно в тот самый момент он мог спасти Джемина, мог понять, что происходит.       Убить Сорокопута тогда было бы так легко: он был слаб как никогда ранее, его уничтожил бы даже стилет. И именно поэтому он ведь оставил демона на Джемина. Решил, что тот в конце концов наберётся сил и воли прикончить чудовище, пускай ему это и было очевидно сложно…       — Марк. — Лукас положил руку на плечо епископа, отсекая его мысли, хорошенько, крепко сжал и отчеканил следующие слова: — В этом. Вины твоей. Нет. И не спорь со мной. Джемин был на все сто процентов способным убить демона; мы все знали его как сильного человека без страха в сердце. Абсолютно логично и нормально, что ты поверил в его силу и доверил ему покончить с бесом. Всё, что он сделал или не сделал, было его выбором.       Что-то будто пихнуло Марка под левое плечо, и он горько усмехнулся. Значит, когда происходит что-то хорошее, это провидение Господне, но когда-то случается что-то плохое, то это выбор, результат твоих же действий, так получается?       — Но не Божьей волей, а?       Вон нахмурился.       — Что?       Марк затолкал внезапно появившиеся, неправильные мысли подальше.       — Я просто подумал… почему Он его не защитил? Почему не послал ангелов помочь ему? Почему оставил его в самый важный момент и не уследил?       — Может быть, потому что Джемин не впустил его в своё сердце, когда Он стучался?       Лукас не повысил тона, но слова всё равно прозвучали хлёсткой пощёчиной.       — Ты говоришь, что Джемин мог убить этого демона раньше, но он не сделал этого. Это значит, что ему так захотелось. То было его решение. Это значит, что этот демон его подчинил себе. Уговорил. Заманил. Демоны сильны, Марк, они могут дробить кости и рвать глотки, но помни, что в колчане дьявола нет лучшей стрелы для сердца, чем мягкий голос. Когда Он позвал Джемина на верный путь, Джемин не внял Его зову, но направил свои стопы за дьяволом.       Под сердцем забурлила невыразимая, неизъяснимая злоба на Лукаса, на того демона и на Бога тоже за то, что его друг погиб так по-глупому, и теперь Марка хотели убедить, что ничего нельзя было сделать, что всемогущий Бог не мог остановить его смерть и что Джемин сам шагнул ей навстречу. Но он ведь умер не потому, что тот демон его соблазнил или ещё почему-то, Марк знал. Джемин погиб, потому что был слишком добр, чему его научили этот самый Бог и Библия.       Но позволить себе всё это высказать Марк не мог. Он сжал кулаки и челюсти до скрежета, сдерживаясь.       — Я поймаю Сорокопута и изничтожу его, — в конце концов выцедил Ли.       — Нет, — Лукас встал со скамейки. Марк вскинул горящие глаза на друга, но тот покачал головой.       — Ты только наделаешь глупостей. Тобой движет не Божья воля, а ненависть и желание отомстить, и демон этим воспользуется. Он победит. А ты слишком хорош, чтобы церковь могла позволить такую растрату. Кун напишет кардиналу, и мы решим этот вопрос сообща. Не пытайся сделать ничего в одиночку, ты понял меня, Марк?       Ли не ответил. Он тоже поднялся, не смотря на Лукаса.       — Марк! Я серьёзно, — Вон схватил его за запястье. — Не вынуждай меня отстранять тебя от миссий. Мы не можем потерять и тебя тоже.       Это заставило Марка ощериться. Лукас не стоял выше Марка по иерархии, и он не мог наложить запрет на выходы, но он мог убедить в этом Куна, а Кун имел больше влияния и по сути являлся их лидером, что давало ему право распоряжаться силами церкви так, как он посчитает нужным.       — Ты не имеешь права мне указывать, — всё же выплюнул Ли.       — А если я не указываю, а прошу тебя, как друг? — взгляд Лукаса смягчился, смазался у краёв подступающей грустью. — Пожалуйста, Марк. Не ходи.       Марк не ответил. Бросив на Лукаса нечитаемый взгляд, он сбросил его руку со своей и пошёл прочь.              

_____

             Священников всегда хоронят в закрытых гробах, и Марк не впервой поблагодарил эту традицию — он едва ли набрался смелости посмотреть на искорёженное тело единожды. Сорокопут буквально растоптал его, сломал каждую косточку, а затем раскурочил грудь и живот мечом и насадил на крест на шпиле храма. Удивительно нетронутым осталось только лицо, и оно навсегда, наверное, останется в памяти Марка: умиротворённое и спокойное, с едва приподнятыми уголками губ. Как будто живое, но вместе с тем безошибочно мёртвое.       Марк не смог бы посмотреть в него второй раз.       Гроб накрыли белым паллием, а сверху, как положено, возложили потир, распятие, Библию и епитрахиль — всё принадлежало Джемину. Внутрь гроба положили его меч и пистолет. Тяжело пахло оплывшим воском и ладаном, солнце лилось сквозь разноцветные стёкла витражей и окрашивало пылинки, плавающие в воздухе, и вся заупокойная месса прошла для Марка в этом туманном разноцветье. Он не помнил ни псалмов, ни музыки, ни пения хора. Не помнил он, как нёс гроб, и не помнил, как бросал цветы в отрытую могилу — Джемин давно чётко указал в своём волеизъявлении, что хочет быть похороненным под солнцем, а не в церковном склепе, как обычно делается. Он, как и все епископы, был готов к смерти; похожее письмо лежало у Ли в столе.       Не готовыми к смерти оказывались близкие почившему люди.       Воспоминание вдруг расцвело перед марковыми глазами: они с Джемином сидели на скамейке одним таким же погожим деньком, ели яблоки и думали каждый о своём, щурясь на полдень и улыбаясь во весь рот. Им тогда было по четырнадцать и пятнадцать — так давно они друг друга знали.       И если Марк со временем прекратил улыбаться широко и беззаботно, как раньше, то с джеминового лица улыбка практически не сходила. Тем больнее было осознавать, что лучезарное, зубастое выражение он больше не увидит.       Смотря на посверкивающее новым камнем надгробие, Марк подумал, что тоже хотел бы быть похороненным под солнцем. Он ничего не знал о загробной жизни, но мысль о том, что тёплый свет будет согревать его остывший тлен, радовала.       Солнце. Солнце.       Голубые небеса под рыжим светом.       Хэчан.       Марку вдруг очень захотелось его увидеть. Присутствие юноши всегда успокаивало и развеивало тьму в сердце, а это бы сейчас пришлось очень кстати.       Эта мысль потянула его домой, и мужчина заторопился, не дожидаясь конца погребения. Столько людей пришло проститься с отцом На, что никто бы не заметил его отсутствия, да и распорядителем похорон назначили не его, так что он вполне мог уйти. Священник кивнул сам себе по привычке и пошёл прочь. И так, торопливо проскальзывая сквозь переплетения скорбящих, Марк почти сбил с ног крохотную женщину — попросту её не заметил.       — Ох, прошу прощения… — он помог ей восстановить равновесие.       Та что-то рыкнула на китайском, но тут же стиснуто улыбнулась, поправляя шляпу на чёрных с проседью волосах. Наверное, какая-то прихожанка — Марк никогда не слышал от Джемина о родственниках из Китая, и её узкое лицо ему ничего не сказало, а он знал всех друзей На.       Мужчина кратко поклонился и хотел было уже уйти, но женщина остановила его, схватив за руку.       — Вы отец Марк? — голос у неё был низкий и грудной, с едва различимым акцентом.       — Да, это я, — Марк чуть нахмурился. — Мы знакомы?       — Нет, но я слышала о вас многое, — женщина оглянулась на могилу, но сразу вернула пронзительный взгляд на священника. — Пройдёмся?       Марк хотел было сказать, что он торопится, но она потянула его в сторону с неожиданной силой, и мужчина сам не заметил, как оказался на дорожке поодаль от похоронной процессии. Тени дуба накрыли их прохладцей.       — Прошу прощения за некую… настойчивость с моей стороны, но я прошу вас. Не откажите.       — …Ладно, — после некоторой паузы ответил Марк. — Чем могу быть полезен, мисс?..       — Хуан, — и снова эта надтреснутая улыбка. Женщина сняла шляпку с вуалью, и Ли смог повнимательнее рассмотреть её лицо — удивительно молодое для обладательницы такого количества седых волос. Крупный, но красивый нос, гладкий оливковый тон кожи, полные алые губы и глаза как янтарь с застывшими в нём черными, суженными зрачками. Они следили цепко и хищно, и от этого взгляда по марковому загривку пробежался противный такой холодок. Но уголки этих глаз были красными от слёз, и мужчина прогнал этот холодок подальше.       — Признаться честно, мне просто захотелось на вас посмотреть. Я вас представляла иначе.       Марк слегка приподнял брови в удивлении.       — А я вас, прошу прощения, совсем не знаю.       — О, неудивительно. Мы с отцом На познакомились незадолго до… — она поджала губы. — Недавно. Но мы с вами встречались, вы просто не помните.       — Стыдно, что я не запомнил ваше лицо. Это было в храме Джемина?       Женщина кивнула.       — Но это неважно, я не в обиде. Я была тогда в другом виде.       Марк неловко потоптался.       — Понятно. Так что вы хотели?       — На самом деле ничего такого. Просто… я осталась совсем одна, — мисс Хуан не выказала эмоций. — Я потеряла дорогого мне человека, а затем и Джемина и… наверное, я просто хотела разделить с кем-то горечь утраты. Джемин мне о вас рассказывал, называл вас его лучшим другом. Это правда?       — Да. Мы дружили с самого детства.       — Тогда вы понимаете, что я чувствую.       Марк посмотрел в её потухшие глаза.       — Как никто другой. Мои соболезнования.       Мисс Хуан кивнула и сжала крошечной ладонью марково плечо. Сжала почти до боли, снова удивляя силой; лицо её болезненно исказилось, будто она не могла больше удерживать маску спокойствия.       — Я надеюсь, у вас всё будет хорошо, отец Марк, — наконец сказала она.       — Я желаю вам того же, мисс Хуан, — тихо выговорил мужчина в ответ.       — Спасибо.       Они поклонились друг другу, а затем она вдруг издала лёгкое «О!» и зарылась в свой ридикюль.       — Я почти забыла… это мне дал Джемин, — она двумя пальцами извлекла на свет из бархатного зева золотой патрон, и Марк обомлевши уставился на неё. Кусок металла поблёскивал на солнце, переливался, как монетка. Это безошибочно был снаряд для освящённого оружия — по бокам гильзы вились крошечные кресты, и такой же, Марк знал, украшал капсюль. Зачем Джемин дал ей это? Миряне не должны знать о…       — Вы знаете, что это? — протянула мисс Хуан, заметив выражение его лица, и прищурилась.       Интонация у неё была вопросительная, но Марк понял, что это было утверждение. Он посмотрел в лицо мисс Хуан, в её янтарные глаза.       «Это мне дал Джемин.»       «Это мне дал Джемин.»       Дал.       Такие вещи не дают. Пули сделаны для того, чтобы ими убивать.       Джемин не просто дал ей пулю. Он в неё выстрелил.       Епископ молниеносно нырнул в складки сутаны, но женщина была быстрее и сильнее — её тонкие пальцы с хрупкими косточками схватили его за запястье.       — Полегче, отец Марк. Вы же не хотите зачать резню в этот чудный погожий день? — голубкой прокурлыкала она, и тут же её внешность пошла рябью, как встревоженная камнем вода. Ничего не изменилось радикально: всё те же скулы, рот и нос, но глаза стали красными, плечи стали шире, и одежда из чёрного скромного платья трансформировалась в невзрачные блузу и брюки. Бес перед ним вполне мог бы сойти за студента в таком виде, ровесника Хэчана.       — Со-ро-ко-пут, — прорычал мужчина.       Кровь в ушах зашумела, и горесть с виной выкипели в ярость. Как он посмел заявиться сюда? Почему он вообще стоит на священной земле, оскверняет могилу его друга, его брата? Искорёженное тело Джемина встало перед глазами горящей картиной, и Марка затрясло. Дыхание его сбилось от ненависти, которую он испытывал к этому демону. Это он, а не Джемин должен быть мёртвым, это он, а не Джемин, должен быть растоптан и разорван, это Джемин, а не он, должен стоять рядом с Марком под солнцем!       Сорокопут ухмыльнулся широко и гадко и охватил Марка поперёк туловища своими птичьими, слабыми руками. Ли попытался оттолкнуть его и одновременно достать кинжал, прикреплённый к бедру, но руки беса были слабыми только на вид. Органы и кости заскрипели, начали смещаться; Марк охнул.       — Не сомневайся, епископ, я убью каждого стоящего здесь. Я эту поганую церковь залью кровью, — горячо прошептал демон, подняв к нему красивое, невозможное человеческое лицо. — Хочешь увидеть первую египетскую казнь своими глазами? Я тебе её устрою, если ты не прекратишь дёргаться.       Мужчина оглянулся на процессию. Там всё ещё стояло несколько десятков людей.       — Чего ты хочешь? — прошипел он, смиряясь с положением. — Зачем весь этот фарс, если ты можешь убить всех и прямо сейчас?       Смех завибрировал в груди демона, отдался в марковой покалыванием.       — Это было бы так просто, да? Я мог бы выдрать твоё сердце, вот так, — Ренджун скользнул рукой по груди мужчины. Наверное, со стороны они выглядели так, будто успокаивали друг друга. — Но это слишком просто. Месть ведь блюдо, что подают холодным, м? Я хочу-у…       Его рука стала тёмно-красной; пальцы вытянулись, ногти превратились в когти. Марк отшатнулся, но Сорокопут держал крепко, и даже прильнул ещё ближе. Своей щекой епископ ощутил жар демонской кожи, а затем его ухо опалило сладким вкрадчивым шёпотом:       — Чтобы ты-ы… страд-а-ал, — красные пальцы поползли вверх, между ключицами, по глотке. — Бо-о-оль и преда-а-а-тельство, утр-р-а-ата… Ты ощутишь на своей шкуре всё это, священник.       — Как можешь ты отомстить мне сильнее того, что уже сделал? — выплюнул Ли. — Ты убил моего брата!       — О, ты думаешь, я остановлюсь на этом? Я заберу у тебя всё. Но прежде, — его указательный палец превратился в ключ замысловатой формы, и демон покачал им перед марковым носом. — Я тебе кое-что дам. Или, лучше сказать, верну?       — Чт…       Сорокопут сахаринно улыбнулся и приставил «ключ» ко лбу священника, как к замочной скважине.       Марку показалось, будто его голову располовинили раскалённым докрасна мечом. Что-то кликнуло, заскрипело и затрещало, а после боли прошибло таким невыразимым, необъяснимым облегчением, что колени подкосились, и священник, не контролируя своё тело, рухнул на демона, вцепился в его плечи, чтобы хоть как-то удержать себя.       — Чш-ш-ш… всё ведь хорошо, — лживо заботливо промурлыкал Сорокопут.       — Что ты со мной сделал? — речь давалась Марку с трудом. Ему стало жарко; сутана вдруг сжалась вокруг горла душным поводком.       — После узнаешь. А теперь… — Ренджун силой оттащил епископа вглубь дубовых теней, чтобы никто их не увидел, и охватил грубой рукой чужое лицо. — Теперь уже ты мне должен кое-что дать. И повторюсь, не дёргайся. Эта церковь меня не держит, так что я могу убить каждого по щелчку пальцев.       Марк затаил дыхание. Всё это ему очень, очень не нравилось. Он чувствовал, что с ним играют, но не мог ничего с этим сделать. Таким беспомощным он давно не был, и это чувство беспомощности выламывало изнутри.       — Что ты собираешься сделать? — в попытке оттянуть неизвестное и неизбежное спросил Ли. Страх просочился в его голос.       — Не бойся, больно не будет, — бес прижал священника к дубу. — Может, даже приятно…       Алые губы раздвинулись, и голову Марка через секунду припечатало к стволу силой поцелуя Сорокопута. Мужчина промычал, и со всей силой, что у него была, попытался оттолкнуть демона от себя, но тот не поддался, застыв неподвижным, раскалённым камнем. Острые зубы сильно укусили за язык, пуская кровь, и Ренджун тут же оплёл его своим, высасывая её. Марк замычал и заскулил от боли, но был заглушён хлынувшим в его рот потоком демонской крови.       Она на вкус была как гранат.       Горячая, сладко-терпкая, она смешалась с его собственной и полилась в горло, обжигая ткани. Сорокопут глотнул эту смесь тоже. Они оба простонали: Марк от боли, пульсирующей в его языке, а бес, видимо, от удовольствия. Когтистой рукой он сжал чужие щёки и подбородок, заставляя проглотить все остатки, но она дрожала. Крылья его носа затрепетали, черные зрачки вытеснили пылающий алый радужек, и даже его щёки покраснели. Его реакция была как у человека, выпившего хорошего, крепкого вина.       — Что ты со мной сделал? — невнятно повторился Марк. Он ничего не понимал. Его язык онемел и одновременно стучал приглушённой болью, обожжённый. — Что с тобой?..       — Теперь мы связаны, — Сорокопут облизался и голодно посмотрел на рот священника, все ещё заляпанный кровью. — Моя кровь течёт в тебе, а твоя — во мне. Я всегда смогу тебя найти и смогу чувствовать твои эмоции.       Плохо. Очень плохо.       — А я твои?       Ренджун склонил голову набок в любопытстве и улыбнулся.       — Если захочешь. Но ты никому не должен об этом говорить. Ни одной живой душе, — его палец снова стал ключом и впился под подбородок священника, в мякотку над горлом. — Я не хочу, чтобы твои дружки нашли меня раньше времени.       Челюсти и все ещё болящий язык на секунду опалило жаром раскалённого металла. Марк переборол эту секундную боль и оттёр со рта остатки крови. Ренджун с напускным сожалением посмотрел на рукав, заляпанный красным.       — Я мог бы слизать дочиста. Твоя кровь очень вкусная.       — Не знал, что вы пьёте кровь, — прохрипел Ли.       — Мало кто это делает. Ваша кровь священна, а всё, что священно, для нас яд, — Сорокопут не отрывал взгляда ото рта Марка и всё ещё прижимал его собой к дереву. — Но яд в малых количествах может быть притягателен. Как вино. Знаешь, я могу залечить твой язык… Если ты позволишь.       Епископ посмотрел на расширенные зрачки и румяные щёки беса. Точно как пьяный. Может…       — Вы умеете лечить?       Он думал, что созидательная сила лечения недоступна существам, склонным к разрушению.       — Мы всё умеем, если захотим. Ну же, открой рот, а не то заставлю.       Через силу Марк сделал, как велено, и Ренджун снова припал ко рту священника. Охватил губами язык и сделал несколько непристойных движений головой, высасывая ещё сочащуюся кровь и обволакивая раны своей слюной. Тошнота подступила к горлу Марка — настолько было ему мерзко, — но он сосредоточился на Сорокопуте. Демон увлёкся «лечением» и ослабил хватку, начал млеть и плавиться. На пробу епископ шевельнул губами и языком, разделяя грешный поцелуй в попытке отвлечь ещё сильнее. Из глотки беса выплеснулся гортанный звук, как будто ему хватило этого малейшего движения; он вскинул руки и обвил ими шею Марка, давая ему чуть больше свободы.       И шанс воспользоваться кинжалом.       Епископ мастерски вогнал клинок в солнечное сплетение.       Сорокопут ахнул, откинув голову назад. На красивом лице застыло удовольствие.       Марк нахмурился и прокрутил лезвие, но это, казалось, не принесло никакой боли бесу. Наоборот, он снова простонал и медленно раскрыл глаза, ухмыляясь.       — Ещё, отец Марк, — красная рука накрыла его поверх рукоятки, и демон качнулся назад, снимаясь с кинжала, а затем снова насадился до основания. И ещё раз. И ещё. Кровь влажно чавкала в ране, а Сорокопут всё продолжал действо, приводя Марка в ужас.       Оцепенение не позволяло ему не то что нанести второй удар, а даже просто оторвать взгляд от лица, полного сладострастной насмешки. Никогда ещё епископ не встречал такой омерзительной, извращённой грязи. Сорокопут наслаждался пыткой и болью, что она приносила, подобно грешникам, которых с ума сводят плётка и воск. Раз за разом он спускался на нож, и его глаза вспыхивали рубинами — такими же красными, как его гранатовая кровь.       — А ты крепкий орешек, — Ренджун, наконец, остановился и, запыханный, достал клинок из своей груди, отбросил его в сторону, как использованный презерватив. — Джемину хватило одного моего касания, чтобы наброситься на меня.       Имя друга вывело Марка из ступора. Так вот как он приманил Джемина? Ложной невинностью и слабостью, за которой скрывалась зловредность и похоть? Воспользовался его добротой и заколол, а потом растоптал его? Пелена застила глаза красным, вожжей хлестнула по спине, и он с силой сжал тонкую демонскую шею.       Тот расхохотался задушено.       — Скажите, отец Марк, это был ваш первый поцелуй?       — Заткнись! — под пальцами хрустнула трахея. Булькнула кровь в сломанной глотке.       — Не хотелось отдавать его демону, правда? — бульк.       — Заткнись!       — Но это так или иначе бы произошло, — бульк-бульк-бульк.       — Закрой рот!       Хрусть. Это сломались шейные позвонки.       Тело демона рухнуло подкошенно, но он только продолжил хрипло смеяться, косясь на священника красными глазами.       — Увидимся.       Сорокопут растворился в дубовых тенях, и Марк остался один, окровавленный, ошеломлённый и сломленный.       Внезапно в голову пришли слова его отца: «Помни, сын: и в свете дня таится сумрак». Но было поздно — сумрак уже осквернил его одежду своей кровью и поцелуем — душу.       Епископ глухо простонал, закрыв лицо руками, рухнул на колени. Он был в отчаянии, его затапливали горе и ненависть, и никого не было рядом. Горько разрыдавшись, он сцепил вместе дрожащие руки и возвёл молитву, потому что это единственное, что приносило ему покой долгие, долгие годы:       

Услышь, о Господь, мой вопль, молитве моей внемли!

Я на краю земли Тебя зову,

И в отчаянии сердце мое.

Возведи меня на скалу,

Недоступную мне!

Только в Тебе душа моя находит покой,

От Тебя ко мне спасение придет.

Ты один — мой утес и Спаситель мой,

Ты — мой оплот, никогда я не дрогну…

      Но в этот раз молитва не успокоила его сердце. Она прозвучала в пустоту дня и не зазвенела божественным присутствием в ответ. Сейчас действительно никого не было рядом — в том числе Бога, который никогда до этого не покидал. Также ли себя чувствовал Джемин, сражаясь с Сорокопутом? Возносил ли он молитвы, прося защиты у Него? А Он не отвечал, отвернувшись от заблудшей души, и ангелы покинули его? Неизвестно. Единственное, что было болезненным фактом — Джемин там, в гробу, а Марк здесь, и ничего не изменить.       Мужчина стёр с лица слезу и уставился на голубые небеса и рыжий солнечный свет, сочащийся сквозь листву.       Нужно ехать домой.