Лион, Лев Запада

      Сир Ормунд Рисли сидел у костра в лагере, небрежно опёршись локтем об колено. Он излучал то особо внимание, свойственное лишь ветеранам: взгляд, ловящий любое движение в тенях и тумане, скрип нерастопленного снега, ухо, подслушивающее даже дыхание людей поблизости в поисках угрозы.       Он мог сказать, что отдыхает, но это было ложью. Вся его жизнь между битвами — замирание, не более того.       Его окружали воины — молодые и не очень — со всей внимательностью слушавшие его рассказ, пока в котле готовилась похлёбка. Насыщенный запах готовящейся еды въелся в воздух так сильно, что перекрыл даже зимнюю свежесть, всегда витавшую в холода.       Учения солдат окончились час назад. Теперь, за пару часов до отбоя, Рисли вполне мог поделиться своими историями, которые многие из юнцов ждали с большим нетерпением, а уже опытные мужчины видели в переживаниях Ормунда отражение собственных переживаний давних лет.       Рисли говорил негромко, как полководец, знающий вес каждому своему слову и влиянию его на других. Иногда смех, доносящийся со стороны воинства Редвина, казался живым отголоском тех дней, о которых рассказывал рыцарь, памяти тех друзей, которые уже никогда не откроют глаза.       Впрочем, не только солдаты под командованием уже не молодого рыцаря слушали его воспоминания, но и кое-кто другой...       Сир Майлс Манвуди расположился на поваленном бревне, прямо напротив выходца из Простора. Он чистил поверхность своего меча, хотя в этом и не было абсолютно никакой необходимости. — Дорнийцы... — начал Рисли, подбросив в костёр щепку, как если бы это был сам дорниец. Он был мало смущён присутствием Майлса: пусть юноша учится правильному бою и внимает советам, чем слушает о своём народе только лестное. — Хитрые, быстрые сукины дети. И все как один — необузданные. Так я говорю, «необузданные». Не дикари, нет. Не опускаемся до такого слова. Но «необузданные» — это точно...       Смех пробежал по кругу. Один из юнцов хмыкнул и взглянул на соседей, будто проверяя, смешно ли и им. — Им не нужно знамя, не нужно даже построение, — продолжал Рисли. — Они налетают, как мошкара в жару. Укусили, улетели. Укусили — и снова в кусты. И что это, спрашивается? Бой? Настоящее сражение? Нет, лишь пляски.       Ормунд сделал глоток эля. Напиток был тёплым, терпким и сладким. — Мы в Просторе воюем иначе — становимся в линию, формируем строй. И что видят наши враги? Выдержку. Выучку. Войско, где каждый знает своё место. Тысяча копий, сотня мечей, и никто не дрогнет. Место павшего займёт другой. Вот где сила. Вот где честь. А не эти скачки по склонам, не в истошных криках на вонючем песке. У дорнийцев под каждым холмом — засада. За каждым манёвром — грязный обман. Мы побеждаем, ибо мы дисциплинированны и верны друг другу.       Рисли оглядел присутствующих. Кое-кто из них посматривал в сторону молчавшего Манвуди, словно пытаясь узнать и его мнение о сказанном по выражению лица. — Я вам так скажу, — говаривал он, задержав взгляд на Майлсе на несколько секунд. — Биться с дорнийцами — всё равно, что гоняться за ветром. Отступят, заманят, пожгут... и назовут это победой.       Ормунд сделал ещё один глоток эля. — Это не война, а подлость.       Внезапно глаза Рисли остекленели от воспоминаний, будто его последние слова открыли путь морю старых картин. В глазах, как в зеркалах, отражалось оранжевое пламя костра. — Я воевал с дорнийцами не раз, — после молчания добавил Ормунд. — Много пыли, шума и никакой чести. Взять бы хоть кампанию у Сидрхолла пару лет назад. Тогда мы стояли несколько суток без сна и огня. Погода была дрянной. Но мы были там. Фоссовеи позвали нас на помощь, мы пришли. А на другой стороне — Кароны. И кто ж думал, что эти вшивые дорнийские выскочки и туда нос сунут? Что они вообще делали там? Это были дела Фоссовеев и Каронов, хоть они чуть и не передрались, как свора псов. Но мы сдержали врага. Кровь текла ручьями, но ни один из рыцарей не дрогнул. Так и воюют, так и надо воевать. В открытую, лицом к лицу.       Рыцарь откинулся и обвёл слушателей взглядом, в котором было не столько тщеславие, сколько тоска по временам, когда всё казалось таким понятным.       Пламя костра брызнуло вверх, подбросив пару искр из-под котла в ночной воздух. Кто-то из новобранцев втянул голову в плечи. Ормунд же следил за полётом этих ярких частиц.       Тогда заговорил Манвуди.       Сир Майлс Манвуди продолжал сидеть на всё том же бревне, протирая меч тряпкой. Оружие уже было чистым, оно зеркально блестело. Но Майлс не останавливал свою однообразную работу, как если бы пытался очистить клинок от невидимых пятен крови. — Странно. Я тоже был под Сидрхоллом, — сказал он.       Тишина. Лишь треск костра, да и тихое дыхание людей.       Ормунд моргнул и поднял голову. — Что ты сказал? — Я был под Сидрхоллом, — повторил Майлс. — Только на другой стороне. В Ночной Песни я воспитывался ещё с детства. Кароны растили меня по просьбе моего отца: он хотел, чтобы я вырос сильным, а что лучше Марок подойдёт для этого? Тогда я вёл лёгкую конницу. Быстрые атаки, разведка — этим я занимался. Может, ты не знал в то время моего имени... Но я знал твоё.       Ормунд окаменел. Не от страха, от чего-то более глубинного, засевшего в сердце Рисли. От внезапного осознания того, человек, с которым он уже был знаком месяцы и постоянно находился в одном лагере или на заседаниях совета, сражался когда-то против него. Повернись всё иначе, Рисли мог пролить кровь этого юноши. Или наоборот. — Ты... — выговорил Ормунд. — Значит, это вы подожгли наши обозы. Вы заманили нас на пустую возвышенность... Ты... Ты был там? — Был, — кивнул Майлс. — Мы били вас. Не в лоб, конечно, но делали это болезненнно. Не рыцари, а всего лишь кучка «дикарей», победившая знаменитых рыцарей. Потому, что мы использовали наше преимущество в скорости. Мы использовали местность, хитрость. В конце концов, потому, что вы были уверены, что вашей силе нечего было противопоставить.       Ормунд медленно поднялся. Его движения были тяжёлыми, однако в них не было яростной готовности к схватке — лишь вес долгих лет. Он не схватился за меч, но все поблизости ощутили напряжение, как в воздухе перед грозой.       Рыцарь Простора покачал головой — то ли от неверия, то ли от растущего раздражения. — Это была не победа, Манвуди. Это... это охота. Засады. Удары исподтишка. Вы воровали и поджигали. Били в спину. Победа — когда два строя сходятся, а остаётся стоять лишь один. Не так тебя учили в детстве? Ты ведь рыцарь! — Меня учили выживать, — ответил Майлс. — Может, это и не победа, но вы всё равно отступили. Не знаю, чьё учение мудрее, однако Кароны доверились моему чутью.       Дорниец встал, чтобы быть на равных с Ормундом. — Ты хочешь знать, как мы победили вас? Мы били в ваше тщеславие, в вашу закостенелость, вашу проклятую предсказуемость. Каждый раз, когда вы ожидали атаки в лоб, — мы обходили вас. Когда вы ставили заслон — мы отступали и заманивали вас. Это было не благородно... по меркам Простора. Но это было умно. — Мы не отступили, — возразил Ормунд. — Мы перегруппировались. На то был дан приказ. Коль война не окончилась бы раньше, то мы бы вас раздавили. Мы проигрывали, но поражение — не позор, если оно ведёт к победе в конце. А ваши победы, Манвуди, подобны вам самим — как песок — их невозможно удержать.       Майлс вздохнул. Он был моложе и гибче Рисли, в его осанке читалась не степенная тяжесть рыцаря, а готовность к рывку зверя. — А вы, как железо. Выглядите крепкими, но рано или поздно прогнётесь и сломаетесь. Или заржавеете. В конце концов, война — не турнир и не список с гербами и почестями. — Я думал, мы за одно дело. Я думал, знаю, кто ты. А ты... — Я всё ещё с тобой, — произнёс дорниец. — Мы будем сражаться за Льва. Я не дерусь больше за Каронов, не сражаюсь против тебя. В этой войне мы будем стоять бок о бок, и я умру, если понадобится спасти твою жизнь. Пусть я всё ещё считаю, что лучшая победа — победа, достигнутая ценой малой крови, даже если она добыта не так, как ты привык. — Возможно, — медленно ответил Рисли. — Но есть вещи, которые я не могу отринуть, — щит и честь. Никто из тех, кто стал рыцарем, не может их отринуть.       Манвуди спрятал меч в ножнах и устремил взгляд куда-то в небо, словно ища признаки скорого рассвета. — Нас ждёт ещё одна война, — сказал дорниец. — Она-то и покажет, кто из нас прав.       Сир Майлс ушёл, уводя свой силуэт в сторону других палаток и оставив за собой тишину. Кто-то из всё ещё сидевших рядом с Ормундом украдкой посматривал на него. Кто-то делал вид, что уж очень увлечён затупленным ножом. В воздухе теперь висел не только аромат еды, ещё и что-то другое, — что-то липкое. Как испарина после испуга. Как шёпот, ещё не произнесённый. — Он и правда был у Каронов? — тихо спросил один молодой копьеносец. — Ага. Я слышал от его солдат, что он учился там. Говорят, там всех учат быстро бегать и ещё быстрее убивать, — хмыкнул другой, старше, с глазами, уже видевшими кровь. — Дорнийские Марки, чтоб их. — А если завтра он нам в спину воткнёт? — пробурчал третий. — Он и его люди?       Слова звучали приглушённо. Никто не осмеливался говорить громко, пока он — Рисли — ещё сидел у костра и молчал.       Его оружие, с которым он никогда не расставалось, лежало рядом. Его руки — большие и жилистые — были сложены на груди. Он не двигался. Смотрел куда-то в огонь, пребывая во власти своих мыслей.       Он видел Сидрхолл. Вновь.       Видел, как их отряд марширует по грязи с флагами и барабанами. Как дрожат под копытами скакунов мокрые холмы. Как вдруг — пустота, а затем шум. Один из обозов вдруг исчез. Над ними уже кружат стрелы, будто ястребы. Вдруг раздаются крики и приказы, все начинают искать врага, но никого не видят. Его лучший друг, сир Говин Вирвел, падает, а из его горло торчит стрела. Ормунд не увидел и не услышал тогда самого выстрела, лишь поваленного друга и его предсмертный хрип. Всё было внезапно и бессмысленно. Не было тогда прославленного строя, не было и боя. Была лишь резня.       Тогда он винил дорнийцев. Потом — Каронов. Но никогда — самого себя. А вдруг Майлс был прав? Вдруг есть другой путь? Но признать его силу означает усомниться в своём. Без этого ему останется лишь сталь, пот и вера.       Но разве поколения его предков не сражались также, как и он, одерживая славные победы? Как быть дорнийцам, когда они встретят врага, которого можно победить исключительно мощью?       Сир Ормунд Рисли не знал ответов на эти вопросы.       Он шевельнул пальцами, только пальцами, чтобы напомнить себе, что он ещё жив. Что он не во сне.       Скрип шагов под снегом раздался сбоку. Кто-то подошёл. Так ходит лишь один человек — будто бы уже заранее получил приказ куда-то идти.       Воины поблизости замешкались, не зная, что им делать при приближении знаменитого лейтенанта. — Он ведь действительно был там, — сказал Отто со своим западным акцентом, едва обратив внимание на возню солдат. — Но теперь он за нас.       Рисли не ответил. — Ты же знаешь, что он не враг, — Отто окинул взглядом солдат рядом, — и вы тоже должны это знать. Уж точно не теперь.       Ормунд продолжал молчать.       Тогда Страж махнул рукой — солдаты, тут же понявшие жест, начали быстро собираться и уходить по палаткам. Когда посторонние покинули собеседников, лейтенант уселся напротив рыцаря и продолжил: — Ты бы это точно понял, если видел, как он командует своими людьми. Его уважают — без страха и плетей. — Я этого и боюсь. — Боишься? — Уважение не из страха... Это опасная штука. Это опасно, я говорю. Его будут слушать, ему будут верить, даже когда он скажет, что щит не нужен. Что честь и традиции — бремя. Что победа — путь в обход, а не прямота. Я всю жизнь строил солдат, как единое целое, а теперь приходит он. Просто дуновение ветра. Дикарский крик, разносящийся им. И будто бы тоже что-то да строит из солдат, только я не уверен, что именно. Видят Боги, у нас уже таких в лагере полно. Уиллард Дрокс? Человек, верящий, что войну можно выиграть шпионами. Тристан Уотерс? В лучшем случае, сомнителен. Десмонд Редвин? Молод и нагл, ему ещё многому учиться. Он тоже пользуется таким же уважением от своих солдат, всё это панибратство, тоже не надёжен, но он хотя бы соблюдает правила рыцарства. А Манвуди? Он сорвёт весь план, лишь бы помчаться в атаку, да побыстрее. Его люди не умеют держать правильный строй. Зачем он нам?       Отто помолчал. В чём-то он был похож на Льва, хотя вряд ли замечал это. — Я порой думаю, что в этом и смысл, — наконец был дан ответ. — Чтобы были такие, как мы. И такие, как он. Железо и обтекающий его ветер. — Говоришь, как Лев. — Я редко замечал за ним подобное, — признался Отто. — Но я у него учусь. — Говорит, — заверил его Рисли. — Но не вслух.       Отто кивнул. Он неспешно поднялся на ноги. — Я оставлю тебя. Подумай над моими словами. Пойми, что всё не так плохо, как кажется.       Ормунд тоже кивнул.       Отто словно ещё хотел что-то сказать, однако вскоре растворился в тенях.