Лион, Лев Запада

      Королевская Гавань воняла. Ларна запомнила этот запах — смесь тухлой капусты, запёкшейся крови и чего-то неуловимо гниющего в самом воздухе. Город дышал ей в лицо, словно зверь, и этот зверь был голоден.       Ларна стояла на грязном перекрёстке между двумя переулками в Блошином Конце, с пальцами, впившимися в рукав потёртой куртки, что когда-то принадлежала мальчишке, сбитому насмерть каким-то всадником, вероятно, сбегавшим от погони. Она нашла мертвеца ещё в тот день, когда их выпустили из лагеря, — тогда «тени» Уилларда Дрокс рассыпались по городу, будто семена ненависти в каменистой почве. Мальчишка был уже мёртв, но его порванная кое-где куртка осталась. Это было даже удивительно. Ларна подошла, забрала и ушла, даже взглянув в лицо убитого.       Теперь куртка была её щитом. Она воняла, как и всё здесь, и делала Ларну менее заметной.       «Семь дней. Не оставляйте следа, не просите помощи, не умирайте, если только хотите забыться навсегда».       Слова Дрокса отпечатались в ней, как клеймо. Он не повышал голос, не угрожал, ничего не обещал. Только смотрел и говорил, но какой ужасный смысл несли его слова и этот взгляд. Так никто не смотрел на неё в деревне, когда она ещё была просто дочкой мельника. Там её любили — или делали вид, что любят. Во взгляде Дрокса же не было и намёка на сострадание или любовь, лишь холод, сравнимый со стужей зимы.       А здесь, в вонючей столице, ей даже в лицо толком никто не глядел. И это было для Ларны спасением.       «Стань невидимой. Стань тенью. Или тень тебя сожрёт», — повторила про себя, опуская глаза.       Семь дней нужно ей было выжить. На седьмой день она должна будет ждать Талара, Дрокса или кого-то ещё у городских ворот.       Семь дней — одна среди огромного города.       Семь.       Переулок был пуст, только крысы — жирные и ленивые — возились у валунов. Ларна забралась под навес разбитой бочки, натянула куртку до подбородка и обняла себя, как в детстве обнимала подушку в ночи, когда снились сны о мёртвой матери.       Тогда она просыпалась в слезах, сейчас же просто сжалась в комок.       Спать не получалось.       Каждый шорох подобен звуку ножа по стеклу. Каждый голос за стеной казался зовом смерти мертвецов. Она вжималась в грязь, дышала сквозь зубы, зная, что если кто-то решит её тронуть, то она не справится. Уверенность от двух месяцев тренировок почти испарилась, когда она оказалась в желудке этого чудовища, называемого городом.       Ей вдруг вспомнилась девчонка с кузни — рыжая, с синяками под глазами, которую волокли за волосы на рынок. Кто-то говорил: «Поймали на краже». Кто-то плевал ей в лицо. Ларна стояла тогда в толпе, среди прочих зевак. Она хотела отвернуться, но не смогла.       Хотела помочь, но не посмела. Девчонка больше не кричала, видимо, смирившись с судьбой. В конце её просто утащили, и потом уже никто о ней не говорил. Только земля осталась мокрой там, где она упала на колени.       «Будешь кричать — исчезнешь. Будешь слабой — умрёшь», — мысленно произнёс голос Талара, как бы из тени. Она его ненавидела. Она его уважала. Она его боялась.       Свет был тусклым. В Королевской Гавани и поблизости от неё редко светило солнце так, чтобы было радостно. Всё было как в слякоти или зимней луже — отражения мутные, грязь прилипает, запах не уходит. Ларна шла сквозь толпу — понуро, быстро, не глядя в лица. Пальцы — в рукавах, волосы — под капюшоном. Она училась не смотреть наверх, но видеть всё: кто за ней идёт, кто шепчет, кто улыбается слишком долго.       «Смотри по сторонам. Среди Теней нет друзей».       Это сказал однажды один из старших парней. Не в лицо, а в спину. Даже не пренебрежительно, а просто равнодушно.       И она запомнила. Потому, что в его голосе были те же стальные нотки, что и в голосе её отца, когда тот впервые закрыл мельницу на засов, сказав: «Разбойники близко. Не выходи».       Тогда всё и началось. Или, лучше сказать, закончилось? Ведь теперь мельница — пепел. Мать — лишь крик в памяти. Отец — кости под землёй. А она — ходячий пережиток тех дней.       И что, если другие Тени знают? Что, если кто-то видел её тогда, в лагере, как она стянула хлеб, как избегала Талара, как прятала руки, чтобы не показать, что они дрожат?       А если Талар или лорд Дрокс её проверяют?       А если эта девка, что торгует тухлой рыбой у угла, — не торговка, а такая же Тень, и только ждёт, чтобы проверить, как она умрёт? Может, есть сотни таких мест, где Дрокс тренирует и тренировал рекрутов, чтобы сделать их Тенями? Может, они должны следить за новыми поколениями?       Вопросы разожгли кровь, и сердце Ларны билось так сильно, что казалось, будто прохожие это слышат.       На рынке было тесно. Но, несмотря на зимний холод, тепло. Сладко от пряностей и тухло от рыбы. Ларна прошмыгнула сквозь толпу, подглядывая не за товаром, а за ритмом: кто когда поворачивается, кто зевает, кто забывает корзину, кто слишком уверен.       Она нацелилась на мешочек у старика с корзиной соли. Он продавал дорого, очень дорого, ведь соль — роскошь, которую могут позволить себе богачи и благородные. Когда старик считал монеты, то терял счёт, так их было много.       Ларна ждала подходящего момента, а затем подошла, протянула руку, словно хотела погладить кошку под прилавком, нащупала мешочек. Пальцы скользнули на поверхность мешочка и зубы сжались.       «Если поймают — бей в глаз. Или в яйца. Беги и не жалей».       Голос Талара звучал в ней не как совет — как приказ.       Но её не поймали.       Она отошла, съёжилась у стены и посмотрела в мешочек, а там оказалось лишь немного соли. Не хлеб, не монеты, просто соль.       Губы Ларны задрожали, но не от смеха.       Она посидела так час, глупо уставившись на мешочек, затем всё же вышла из ступора, сжала его в кулаке и пошла дальше.       После своей охоты она вернулась в подвал. Под ней скрипели ступени, а паутина шевелилась от движения чёрных паучков.       Раньше здесь кто-то жил. А может и просто умер, скрючившись в спокойном месте, подобно таракану. Запах здесь был почти невыносимым — воняло то ли мочей, то ли вином, то ли страданием.       Ларна легла на бок, прижимая мешочек соли к груди, как игрушку. Это не еда и не деньги, на которые можно было себе позволить её, но хоть что-то.       В горле Ларны скребло, как при болезни, а в животе было пусто, как в первые дни после смерти семьи.       Она слышала, что кто-то плачет за стенкой. То был тихий мужской голос, пьяный или умирающий.       И она подумала: «А если это другая Тень? А если он платит за свою слабость? А если я сильнее?».       Эта мысль испугала её.       Но она прижалась к стене, закрыла глаза и позволила ей остаться.       Свет не пришёл с рассветом.       Он просочился в подвал через щели между досками, тускло, будто и сам боялся заглянуть внутрь. Ларна проснулась от боли в боку: то ли что-то укусило её во сне, то ли сама девушка согнулась, как сухая ветка, пока спала. Мешочек, прижатый к груди, оставил след на коже, будто ярмо на плоти животного.       К тому момента она не ела почти двое суток, глотала только слизь, что стекала с потолка.       Сегодня Ларна видела сон о мельнице. Отец в нём качал головой, мать держала мешок муки, а брат смеялся, щёлкая пальцами.       А потом в окне показалась тень. В точности как у костра, когда Ларна впервые увидела Дрокса, — лишь мимолётная черта на свету. Когда в дверь ворвался некий силуэт, то Ларна проснулась с хрипом.       «Ты жива, значит, ещё можешь умереть правильно», — говорил Талар в лагере.       Ларна долго сидела неподвижно на том месте, где обычно спала. Её мысли плыли от усталости и голода, все они кружились вокруг одного вопроса: «А правильно — это как?».       В её голове так и не возник ни один ответ.       На второй день запах города перестал так вонять. Ларна не знала, привыкла ли, или же просто внутри неё умерла та часть, что чувствовала эту вонь.       Толпа теперь воспринималась иначе. Не как бурлящее месиво, а как что-то упорядоченное: один мужчина с вёдрами двинется влево, та с клюкой замедлит ход. Он в кожаной куртке — торговец. Вон тот человек в плаще с подкладкой явно при деньгах.       Ларна сама была пешкой в руках Талара и Дрокса, но была пешкой с глазами.       «Смотри глазами, молчи сердцем», — говорил Дрокс.       И она смотрела.       На перекрёстке Грязной улицы она увидела мальчишку. Тот был младше её лет на пять, в грязной рубахе, с кособокой походкой. Он косился на её, он следил, он повторил её поворот. Дважды.       Сердце Ларны пропустило удар, а в горле что-то сжалось.       «Тень?»       Она резко свернула в переулок, а потом в другой. Притворилась, что разговаривает с торговкой лепёшками, но в это время пересчитывала шаги, а затем повернула вновь за угол.       Мальчишка всё ещё шел за ней.       Страх пронзил её, как игла, устремившаяся под ноготь. Не просто «что, если это Тень», а «что, если он хочет меня убить»? В лагере она воровала у других, знал ли кто-нибудь об этом? Завидовал ли ей кто-то? Она не молилась Семерым, слишком дерзко глядела в глаза тех, кто привык видеть уважение или страх в других, может, кто-то решил, что ей пора исчезнуть?       И тогда в её голове — впервые за эти дни — вспыхнул не страх, а план.       Она свернула в тёмный двор, забежала за сломанную лестницу, где и сжалась. В руке у неё был нож, маленький, украденный у мясника ночью, когда тот спал под навесом, пьяный и храпящий.       Точить она умела плохо, да и нечем было, но если ткнуть им и ткнуть быстро…       Мальчишка во двор, но делал это осторожно и озираясь. — Эй… — начал он.       Ларна выпрыгнула из тени и пырнула мальчика ножом.       Не в грудь, но в живот. Её учили это делать правильно, однако она просто ударила без задней мысли. И попала.       Мальчик захрипел, его руки сжались на животе, он упал на колени, смотря на неё широко раскрытыми от боли и удивления глазами. — Я… я хотел просто… — лишь пробормотал он.       Просто что? Просто посмотреть? Проверить?       Он вытянул руку, словно и не верил в свою рану, но вдруг упал.       Она стояла, дыша, как зверь, хрипло и часто, нож дрожал пальцах, её всю её трясло.       А потом она поняла, что у него в кармане был кусок хлеба. Он собирался отдать его. Да, он следил за Ларной, но не для того, чтобы убить, а чтобы... помочь...       Он был голодным, как она. Он знал мучения, постигшие её, но остался человеком в этом ужасном городе.       Она села на корточки, вытащила хлеб. Горячие слёзы чуть было не хлынули в глаза, но она всё же не заплакала. Просто села рядом с трупом и принялась есть — равномерно, по крошке.       «Это и есть жизнь Тени. Ты не знаешь, кого убьёшь, и не знаешь, почему. Знаешь только, что если убьёшь не ты, то убьют тебя.»       Вернувшись в подвал, она долго смотрела в воду, скопившуюся в треснувшем ведре. Там отражалось лицо — ни девчонки, ни дочки мельника, ни даже рекрута Воинства Дрокса...       В отражении была Ларна. Без всех этих лишних ярлыков, лишь она, но... изменившаяся. Можно сказать, другая. И в её глазах не было света, гнева или стыда, просто пустота.       «Ты хотела выжить, Ларна, вот ты и выживаешь», — шептала она себе.       А потом раздался стук. Целых два раза, откуда-то из-за стены, как будто били костью по дереву.       Ларна вздрогнула и замерла.       Ещё один стук       «Кто это был? Талар? Дрокс? Другая Тень?»       Она вытащила нож и аккуратно подошла к щели. На улице никого.       Воцарилась абсолютная тишина.       Но теперь Ларна точно знала, что за ней следили.       Утро пришло сквозь дым и лай собак. Королевская Гавань просыпалась, как пьяный зверь: с рыком, со стоном, с кашлем. Где-то уже горели дрова, где-то — трещали поленья. Кто-то внизу ругался, кто-то кричал: "До дна!", а потом раздавался смех.       Ларна лежала на холодном полу. Она уже не спала.       Убитый мальчишка снился ей дважды. Во сне он просто стоял в её подвале, смотрел, и держал в руке хлеб. Он ничего не говорил, именно это пугало сильнее всего. Мёртвые глаза призрака глядели на неё отрешённо, даже без укора, оставляя размышлять ей самой о свой вине.       Она встала, прислонилась к стене и выдохнула: — Сегодня я — никто. Я — маска.       Так говорил Талар. Маска, которую можно надеть, снять, выбросить.       Сегодня она собиралась стать проституткой. Не в прямом смысле — нет, но… почти...       Одежда — грязная, рваная, мужская — не подходила для задуманного. Но за углом, у корчмы «Старый Клинок», она приметила день назад девку — одну из «вечерних». Та спала, привалившись к стене, с вывалившейся грудью и флягой, упавшей на землю.       Ларна подошла к ней до рассвета. Сняла сапоги, потом пояс, затем верхнюю кофту. Девка даже не шевельнулась, а на такой грабёж никто не обратил внимания.       «Она мертва?», — спросил внутренний голос.       «Нет, просто пьяна до потери сознания», — ответил тот же голос.       Теперь Ларна выглядела, как одна из них. Волосы её растрёпаны, грудь обвязана так, чтобы казаться больше, а лицо нарочно испачкано.       Но самыми важными изменениями в облике были: походка, жесты и взгляд.       Она репетировала в переулке, как подходяще себя преподносить. Плечи должны были смотреть вперёд, бёдра чуть покачиваться, а взгляд быть туманным, но с лёгкой наживкой, словно он говорил каждому: «Я не хочу, но за медный грош подумаю».       Когда она вошла в более оживлённую часть улицы, взгляды прилипли к ней, как крошки к плохому маслу для пола.       И один из них был не просто мужским, а был наблюдающим. — Эй, сладкая, — сказал старик в кожаной безрукавке, — почём нынче ночь?       Она замерла, всё внутри сжалось и руки вспотели. Ноги стали ватой, но губы — улыбнулись. — Зависит, — прошептала она. — От того, чего хочешь.       Он схватил её за запястье. Ларна разглядела его грязные ногти, сухую ладонь с мозолями от тяжёлых работ. — Я хочу, чтобы ты плакала подо мной, — сказал он, и в его голосе была пустота. Не страсть, даже не похоть, а жажда боли.       Сердце Ларны застучалось быстрее, перекачивая кровь. В один момент всё её естество приготовилось к бою или бегство.       «Нет. Я не пойду с ним.»       Она резко вывернулась и сбросила его руку, а затем бросилась в сторону.       Он крикнул: «Шлюха!». За спиной Ларны донёсся его пренебрежительный плевок в её сторону.       Она бежала долго до моста и дальше, дальше и дальше, а затем в кусты, где она поскользнулась и упала. — Я не могу, — выдохнула она. — Я не… это...       «Но ты уже убийца», — напомнил внутренний голос. — «Разве проститутка хуже, чем убийца?»       Она замолчала. Минуты текли. Она сидела и вся дрожала от собственных мыслей.       И тогда Ларна поняла, что ведь не обязательно отдаваться, главное — казаться.       Она вернулась ближе к полудню. Уже не к «Старому Клинку», а на рынок у старых доков. Там вонь от рыбы перебивала даже запах тел. Там было много глаз, но мало ртов, чтобы что-то сказать.       Она выбрала лавку, у которой крутились матросы. Встала в углу, опёрлась на стену, приняла позу, как у девок: ногу вперёд, пальцы по бедру.       Каждый третий оглядывался, но не подходил.       Один — сказал «позже». Другой — бросил грош, не ей, просто мимо, но Ларна подняла его.       «Если я соберу восемь — куплю еду. Если шесть — вино. Если десять — смогу торговаться.»       Так шёл день. Она играла, словно кукла, но с острым ножом под тряпьём.       Ближе к закату она увидела девчонку в переулке. Черноволосую, где-то на год старше, одетую почти, как Ларна, но движения её были резкими, слишком точными, изучающими...       Они встретились взглядами. Девчонка чуть кивнула, почти незаметно. Словно говорила: «Я знаю, кто ты. А ты знаешь, кто я?».       Ларна отвернулась.       Она — Тень. Возможно, она стала ей ещё до прихода Ларны и остальных. Может быть её послали, чтобы следить за новичками...       Или убить?       Или…       Догадки смеялись одна за другой, никогда не останавливаясь на чём-то одном, и всю беспокойную ночь Ларна чувствовала взгляд, как чьё-то присутствие за спиной.       Она вернулась в подвал позже обычного. Там уже сидела какая-то крыса. Крысы, конечно, не были редкостью для Королевской Гавани, даже такие большие, как эта, но Ларна думала вовсе не об этом.       Её сознание уже было почти расколото переменами. Ларна опустилась на пол возле крысы, которая почему-то не стала убегать, и прошептала ей: — Убей меня или стань моим другом.       Крыса лишь фыркнула и всё же убежала. Ларна посмотрела ей вслед, но вскоре легла, свернулась и закрыла глаза.       «Пустота — это маска. Ты надеваешь её, и никто не видит, кто ты такая», — говорил Талар.       Сегодня она почти стала проституткой, почти умерла, почти убила ещё раз.       «Но я выжила», — шептала она. — Я Ларна. Я маска. Я никто.       Проснулась от шороха. Не громкого — липкого.       Как будто кто-то скребся под кожей.       Поначалу Ларна подумала, что это крыса вернулась. Но когда открыла глаза, увидела тень. Человеческую. На стене.       Сердце врезалось в горло. Она молча потянулась к ножу, затаённому под плащом.       Пальцы нашли рукоять — как будто схватили за руку себя прежнюю.       Тень пошевелилась. — Не бойся, — прошептал голос. — Если бы хотел, убил бы раньше.       Юноша. Голос молодой, уверенный, не насмешливый, скорее осведомлённый. Он уже знал, кто она, и ждал её реакции. — Кто ты? — спросила она. — Один из нас. Из тех, кого Дрокс кинул в этот вонючий город, как кости псам.       Он вышел из тьмы. Тощий, с лицом, которое трудно было запомнить — ни красивым, ни уродливым — будто вылеплено для того, чтобы забываться. Чем-то похож на Дрокса. В его глазах было что-то… невыносимо спокойное — как у дохлой хищной птицы с остекленевшими глазами. — Ты следил за мной, — выдохнула она.       Незнакомец только пожал плечами. Сперва он присел у стены, а затем достал хлеб. Запах выпечки разносился далеко — желанный и манящий. — Я за всеми слежу. Талар велел за вам присматривать, вот я и присматриваю. Умираете вы интересно, конечно, но... медленно.       Ларна не двигалась. Её рука оставалась на ноже. — Ты или шпион, или палач. — Возможно, — согласился он. — Но сегодня я просто делюсь едой.       Незнакомец отломил кусок хлеба и кинул ей. Ларна поймала его и только тогда поняла, как голодна. Она сглотнула, но не стала есть, поглощённая подозрительностью. — Как тебя зовут? — спросила Ларна. — А как тебя?       Ларна молчала.       Незнакомец усмехнулся и окинул девушку взглядом: — Тогда я — Лист. Ведь когда лист падает, то все думают, что это ветер.       Молчание. Ларна не двигалась, продолжая наблюдать за незнакомцем. — Слушай, — сказал он почти ласково. — Если я был бы здесь, чтобы прирезать тебя, — ты бы не услышала ни слова. А если слышишь — значит, что-то тебе разрешено.       Лист. Она запомнила это имя.       Когда он ушёл — скользнул, будто змея, — Ларна осталась одна, и еда больше не пахла, больше не имела вкуса.       Лист был добр, а добрые люди были внутри хуже всего. Ларна это хорошо знала.       Всё в ней протестовало. Чутьё подсказывало, что он играет с ней, как в детстве играли мальчишки в деревне: заманивали щенка, чтобы потом поджечь ему хвост. Только теперь щенком должна стать она, а вместо огня будет кинжал в спине.       Он наблюдает за ней, проверяет её, ищет в ней слабость.       Может, он не один. Может, за ней следит трое... Или пятеро. Может, они решают, кого убрать, чтобы остались лишь «сильные».       Нельзя показывать Листу слабость.       Ларна встала и вышла на улица. Бродила по переулкам, словно тень в чужой коже. Ища взгляд, который слишком долго задержится на ней. Лицо, которое будет знакомо. Круг движения рядом с ней, который повторится дважды.       Но город был безразличен к её страхам. Королевская Гавань была занята тем, что пожирала своих жителей.       Днём она снова стояла на углу. Сыгранная девка. Губы раскрасила, уставилась в пустоту. Не ждала клиентов — искала реакции.       «Лист? Где он?»       Прошли матросы. Прошла телега. Прошла старая нищенка с кошкой.       «Где ты, Лист? Ты смотришь?»       И тут он дал о себе знать. И не взглядом, словами или своим лицом, а яблоком, скатившимся под её ноги. Красное и идеальное яблоко было явно не отсюда. Может, из прославленного Простора?       Ларна подняла яблоко и осмотрелась.       Лист сидел на подоконнике в доме напротив. Спокойный, незаметный, будто там всегда и был, подобный статуе.       Девушка улыбнулась ему и укусила яблоко.       Вечером, у себя в логове, она вновь увидела его. — Сегодня ты хотя бы ела, — сказал он. — Ты следишь за мной, — слетело с уст Ларны. Это не был вопрос, просто утверждение. — Это часть дела. — Почему ты мне помогаешь?       Лист пожал плечами. — Может, я уже всё решил. Может, Дрокс или Талар всё решили: кто выживет, кто сдохнет. И ты — одна из тех, кто должен жить. — А если я ошибусь?       Он посмотрел на неё по-настоящему. — Мы все ошибаемся, — после паузы ответил Лист. — Главное — не чаще, чем один раз.       Она замолчала и подошла ближе. Лист не двигался, только следил за её движениями, как недавно Ларна следила за его.       Девушка села напротив Листа и спросила: — Ты меня не убьёшь? — Нет. — А если прикажут? — Тогда… я дам тебе фору.       Они смотрели друг на друга несколько секунд, словно решали, кто из них человек, а кто тень.       Когда он ушёл — не прощаясь, не оборачиваясь — в Ларне что-то сдвинулось.       Всё, что она знала, всё, что выстроила — маску, отчуждение, страх — всё дало трещину.       Он видел её.       Не ту, что притворяется. А ту, что внутри всё ещё зовёт мать. Ту, что всё ещё помнит запах муки на руках отца. Ту, что смотрела на труп мальчишки и говорила себе: «Я не хочу так жить».       «Он — тоже маска? Или… он такой же, как я?»       Эта мысль пронзила её. Страшная. Чужая.       В ту ночь она не смогла уснуть, терзаемая размышлениями.       Она сидела, глядя в пол, и ощущала, что находится на грани — не между жизнью и смертью — а между собой, предречённого ей безумия и становления кем-то другим.       Либо остаться Ларной, либо стать, как Лист.       Единственный вопрос, который она себе задала: «Если завтра нам прикажут убить друг друга, кто сделает это быстрее?».       Утро началось с запаха крови.       Чужой.       На углу, где она «работала» последние дни, валялся мальчишка. Наверное, лет десяти. Его одежда была порвана, щека рассечена, а глаз заплыл. Кто-то разодрал его лицо так, будто выцарапывал изнутри душу. — Матерь и Отец, — прошептала она.       Прохожие проходили мимо. Мальчишку никто не трогал: он был просто ещё одной грязной куклой на сцене Королевской Гавани.       Ларна знала, кто это сделал. Тени. Конечно, кто ещё это мог быть?       «Их может быть все двести... Или только двое. И если кто-то из них решит, что я — слабое звено, то я умру…»       Лист не появился в этот день так и не появился — ни утром, ни днём.       И к вечеру Ларна поняла: «Я снова одна».       Но что-то безвозвратно изменилось, теперь одиночество стало другим. Раньше оно было знакомым — как старая одежда, сшитая из страха и грязи. Но теперь в ней что-то натирало новый нарыв из чего-то необычного. Ларна поняла, что вся эта перемена в её душе лишь из-за самого банального сознания, что можно было иначе. Можно было быть вдвоём. Можно было не выживать одной, продавая собственное тело, чтобы выжить.       Но она не была с кем-то. И, возможно, никогда не будет.       «А если он проверяет меня? А если он был моей проверкой? А если... всё это время, кто-то ещё следил за мной через него? Если он не Лист, а — Лезвие, должное меня убить?»       Она снова увидела тень у стены. Только теперь знала — это не Лист, а просто пятно. Просто отголосок её страхов, сползающий по камню и принимающий причудливые формы из-за её фантазии.       Но эту ночь Ларна не спала, она прислушивалась к каждому намёку на движение, ожидая врагов.       Настоящее дно жизни — не тогда, когда у тебя нет еды, и даже не тогда, когда хочется кого-то убить, а когда ты слышишь, как у тебя урчит живот, и ненавидишь себя за это.       В ту ночь она поняла, что единственное оставшееся у неё — это её тело. Тело, которое можно продать — за еду, за сон, за то, чтобы тебя не тронули.       Она смотрела на проходящих мужчин и думала:       Он? Нет. Слишком пьяный.       Этот? Возможно.       Тот? Ты можешь быть одним из них, одним из Теней. Если впущу тебя, может, умру.       И всё равно, Ларна рассматривала прохожих и выбирала подходящих.       Прохожий был толстым, вонял потом и сычугом. Голос его напоминал скрежет вилкой по ведру. — Сколько? — спросил он, хватая её за запястье. — Много, — ответила она. — За всё. И вперёд.       Он швырнул ей серебряного оленя, едва ли похожего на обычную монету — кусок железа, погнутый и жирный, но при свете, льющемся из окон какой-то таверны, он всё же отливал серебром. Ларна схватила монету, а мужчина повёл Ларну за собой.       Она покорно следовала за ним по улице Королевской Гавани.       Но не как проститутка или рекрут, а как тень.       Комната мужчины была узкой, пропитанной мочой и вином. Он попытался поцеловать её, но она отстранилась, улыбнулась, провела пальцем по его горлу, пощекотала ухо, притянула ближе. — Сначала — свет, — прошептала. — Хочу видеть твои глаза.       Он усмехнулся, но всё же зажёг масляный фонарь. Ларна посмотрела в его лицо.       «Ты — не человек. Ты — якорь, который держит меня в этом аду.»       Он потянулся к штанам, а Ларна потянулась к ножу под тряпьём.       Дрокс учил, что самое громкое при убийстве — это испуг жертвы. Значит, нельзя дать испугу этого человека выйти наружу, как нельзя пугать барана перед смертью, так и не следует пугать жертву.       Ларна ударила один раз в бок и прикрыла ему рот рукой.       Пробивший плоть кинжал попал куда-то между рёбер. Наверное, в лёгкое.       Мужчина захрипел, пошатнулся, дернулся, начал захлёбываться собственной кровью. Она удержала его, придвинула ближе, как будто целует, пока он бился в предсмертной агонии.       Потом мужчина замер, а Ларна наконец отодвинулась от уже обмякшего трупа, затем начала стирать с себя пятна крови — медленно и методично. Она не задумывалась над своими движениями во время этого действа, всего лишь поступала, как её учил Талар, как показывали старшие мальчишки.       Завершив этот странный ритуал, Ларна сняла кольцо с убитого, вытащила медный грош из сапога, нашла его флягу и сделала из неё глоток, потом вылила содержимое на руки и стёрла оставшиеся пятнышки крови.       И впервые Ларна не почувствовала даже намёка на дурноту.       На улицу Ларна вышла с сумкой, в которой находились еда, несколько монет, немного вяленого мяса.       На лице девушки теперь не было ни следа страха, только взгляд — новый, острый. Она шла сквозь толпу, не внимая ни к кому, она больше не искала взглядов, она их проверяла.       И когда прошла мимо зеркала, выставленного на витрину лавки какого-то торговца, то посмотрела в отражение и не узнала себя.       «Я не Ларна. Я не шлюха. Я не тень.»       «Я — всё это. И больше.»       Лист ждал её на том же месте, где она когда-то увидела яблоко.       Сидел, жевал что-то, особенно никуда не глядя. — Привет, — сказала она.       Он посмотрел на неё — молча и оценивающе. — Ты была там? — Была. — Ты справилась? — Да. — Что ты почувствовала?       Она на мгновение задумалась, только потом ответила: — Что я была права.       Он кивнул. Лист без слов сошёл с подоконника и подошёл к Ларне, лишь протянул ей яблоко. — Оно теперь твоё.       Она приняла яблоко и укусила — сладкое, не кислое, как раньше.       Следующее утро принесло запах дыма и что-то ещё — что-то едва уловимое, но тревожное. Словно тень за плечом, которую не слышишь, но чувствуешь.       Охота началась.       Не её.       На неё.       Она заметила его ещё с рассветом — мальчишку в сером, с глазами, которые не двигались, когда двигалась голова. Он был слишком точен, чтобы быть простым вором, и слишком чист, чтобы быть с улиц.       Они пересеклись дважды, потом трижды, потом мальчишка исчез.       Проверка? Месть? Или просто такой же выживающий бедолага в огромном городе, как она сама?       Что-то не давало покоя Ларне, какой-то странный намёк во внешнем виде незнакомца заставил её рыться в памяти. Она перебирала имена, лица, вспоминала насмешки, удары...       «Ларна-Ларна, бьёт как падла.»       ...Значит, кто-то её не простил. Кто-то был послан покончить с ней.       К полудню она шла по закоулкам, где не ступала с первого дня. Там, где первый раз украла, где её чуть не изнасиловали, где она впервые солгала в лицо и выжила.       Теперь всё было иначе.       Она шла, как зверь, — не торопясь, считая шаги, вслушиваясь, высматривая возможных врагов. — Ты не одна, — сказал ей кто-то за спиной.       Она не вздрогнула, лишь медленно повернулась. Позади стоял мальчишка — тот самый, серый, без выражения. Очередной силуэт на фоне городских стен. — Я знаю, — ответила.       Он кивнул, а затем подошёл ближе и сказал: — Нас пятеро, осталось всего лишь трое. Ты — следующая. Если выживешь, то станешь четвёртой.       Ларна ничего не ответила, просто смотрела на мальчишку, ожидая продолжения или нападения.       Мальчик ухмыльнулся. — Страх тебе идёт, — произнёс он.       Он исчез, прежде чем она успела ответить.       В тот день Королевская Гавань сжалась. Узкие улочки, где раньше она чувствовала себя незаметной, теперь стали ловушками. Двери стали глазами. Стены стали ушами. Люди же стали палачами.       Она двигалась, как ящерица, петляла, меняла обличья. Сначала притворилась юной торговкой, потом служанкой, затем же слепой. Она ковыляла, хромала на одну ногу и плакала без слёз, подражая манерам людей, за которыми наблюдала.       И всё же, несмотря на все её старания, Ларна чувствовала, что кто-то идёт сзади неё.       Она проходила мимо лавки старьёвщика и сдёрнула платок с волос, измазала щёки сажей.       Ларна прошла затем на рынок, приняв новое обличье, но там она крала, но не еду, а внимание преследователей. — Эй, ты! — крикнул кто-то, когда она «споткнулась» и уронила корзину женщины.       Ларна извинилась. Пробежала мимо женщины и завернула за угол. Там она стала ждать приближения врагов.       И когда глухие шаги чужого появились позади, то Ларна метнулась, как охотящаяся кошка. Нож попал в горло незнакомца, под кадык, быстро и точно.       Но это был не «серый» мальчик, а какой-то другой парень.       Парень... Да, лицо какое-то знакомое. Да... это тот, что бил её в первый день. Улыбался, когда Ларна лежала в грязи.       «Ты выжила. Я — нет», — говорили его глаза. Они были полны не боли, а признания превосходства.       Это было странно. Это было даже завораживающе...       Ларна прижала жертву к стене. Удерживала, пока тот хрипел, пока тот умирал.       А потом… потом просто ушла, оставив за собой очередной труп.       Ларна плакала, но не от жалости к убитому и не от ужаса от осознания своего положения.       А от тишины.       Где-то внутри, где должна быть душа.       Там, где раньше были «мельница», «мама», «папа», «ночь у очага», — теперь была пустота. Молчание. И только новый голос шептал: «Ты жива. Ты стала тем, кто выживает. Ты — не тень. Ты — смерть».       На том же углу, где она впервые съела украденное яблоко, теперь сидел мальчик — грязный, хилый и голодный.       Он посмотрел на неё, как когда-то смотрела она на мир: снизу, исподлобья, с недоверием.       Ларна подошла к нему и присела рядом. Взяла из сумки кусок хлеба и положила рядом с ним.       Мальчик не двинулся, только прошептал: — Если я возьму, ты меня не ударишь?       Она покачала головой.       Он несколько мгновений размышлял, но всё же взял кусок хлеба и осторожно надкусил его. — А ты кто?       Ларна не знала, что ему ответить. Она всерьёз думала над его вопросом, а затем проронила: — Никто.       Он кивнул, будто бы понял смысл сказанного.       Иногда, чтобы стать кем-то, нужно сначала исчезнуть.       Лист нашёл её ближе к ночи, присел рядом, а затем стал смотреть на улицу, будто выискивая опасность. — Тот, кто шёл за тобой, мёртв, — сказал Лист. — Я знаю. — Это был он. Тот забияка с первых дней. — Я помню его. — И ты всё же не дрогнула.       Ларна повернулась к нему. В первый раз без подлинного страха. — Я дрогнула, но не остановилась.       Лист кивнул. — Завтра — последний день. Тебя будут искать, приманивать, убеждать. Ты будешь думать, что видишь врагов, но ты увидишь себя. Настоящую себя.       Она ничего не сказала. Просто достала из рукава нож, которым убила забияку, и протянула ему. — Это — всё, что осталось от него.       Лист принял нож, но даже не взглянул на него, а просто выбросил в канал. — Всё, что осталось от него, — ты.       Рассвет встретил её чьими-то шагами. Это была не поступь Листа, когда он хотел дать о себе знать, а более мягкие и плавные шаги. Шаги дикого зверя, готового вскоре рвать добычу.       Ларна вскочила на ноги. Она увидела силуэт.       Тонкий силуэт, принадлежащий, вероятно, девочке. Ларна не встала всматриваться, а лишь оттолкнула пришельца и побежала к выходу во мраке.       Она поняла, что пришелец успел её задеть, уже когда вылетела на улицу.       Алая полоска крови блестела на запястье, но Ларна удостоила эту рану лишь одного взгляда.       Ларна поняла, что убегает не от одного преследователя, а от нескольких. Они спрыгнули с узких крыш домов, пытаясь заградить ей путь, но она пробежала по путям, столь узким, что враги даже не приняли их во внимание.       Послышались крики позади, ругань, обвинения.       Ларна не издала ни звука. В разобщении была слабость, а эта слабость ей была неведома.       Их ссора привела к тому, что один из них добрался Ларны раньше других.       Роли жертвы и охотника сменились.       Ларна напала на него из сумрака. Она не проронила ни слова, просто вонзила какую-то попавшуюся под руку деревяшку ему в ухо.       Глаза юноши раскрылись от удивления, он умер почти моментально.       Ларна забралась на крышу какого-то дома, заметила не подозревающих о смерти товарища нападающих и перелезла на другую улицу, а затем побежала им в спины.       Всё также бесшумно она полоснула по горлу последнего из тех, кто хотел стать Тенью. Самого медленного из них. Самого уязвимого из них.       Осталась лишь девочка и двое парней. Они были в растерянности, когда нашли труп своего товарища. Они начали оглядываться по сторонам, а их прежнее невозмутимое спокойствие рухнуло.       Они решили разделиться. Ужасная ошибка. Разделиться и побежать к городским воротам, надеясь спастись под крылом Талара или Дрокса.       «Серая» девочка и «серый» мальчик, которые заставляли её оглядываться, трусливо бежали.       Первой умерла девочка. Она достигла городских ворот раньше мальчика и стала оглядываться, ожидая спасения. Не дождалась.       Ларна скользнула в толпе, нанесла удар и снова скрылась среди движения людей, уже изученных распорядков людей, спешащих в таверны или на работы.       Мальчик умер столь же бесславно, с таким же жалобным выражением глаз и без капли той самоуверенности, с которой он её преследовал.       Когда мальчик упал наземь мёртвым телом, когда Ларна в очередной раз решила раствориться в толпе и почти это сделала, кто-то ухватил её за плечо и заблокировал удар всё той же окровавленной деревяшкой.       Это был Талар. Он улыбался. — Хорошо, хорошо, девочка, — произнёс он. — Ты справилась. Я доставлю тебя к Дроксу, он захочет тебя выслушать. Ты ещё в начале пути, но ты доказала, что достойна быть Тенью.       Ларна посмотрела в глаза Талара, впервые не увидев там жестокости. Лишь холодный расчёт и понимание, что этот путь для неё неизбежен.       Все прошедшие дни теперь были как в тумане. Осколки из воспоминаний кого-то другого, проплывающие перед мысленным взором, словно прожитые дни принадлежали не Ларне.       «Я — больше не девочка с мельницы.»       «Я — Тень.»       Она сделала глубокий вдох и сказала: — Я готова.