Пыль, звёзды и другая сторона

      Восемьдесят четыре секунды.       Почти полторы минуты разницы в показаниях приборов учета времени — расхождение значительное. Куда, черт побери, подевались восемьдесят четыре секунды его жизни?       Листок с отчетом о провале испытательного полета на устройстве нового типа был перед Купером — физически, конечно, этого документа уже много десятилетий как не существовало. Но расшифрованные данные миссии «Одиссей» теперь в его распоряжении.       Поначалу он не придал этому расхождению особого значения; в тот момент, когда летательный аппарат разваливается на куски и искин того и гляди просто выбросит человека в стратосферу, пожалуй, не до условностей вроде барахлящих приборов. Однако восемьдесят четыре секунды — не безделица, и Купер, очарованный этим странным и нелепым несовпадением, по какой-то причине начал цепляться за него. Небольшая шероховатость на отнюдь не спокойном горизонте его памяти. Особенно если припомнить плачевный итог всего испытания и долгое восстановление после, и — хуже всего, — отстранение от полетов.       Что такое восемьдесят четыре секунды — и вся жизнь?...

***

      Покрытый сероватой пылью внушительный внедорожник притормозил в отдалении от небольшой веранды бывшей фермы Уокера, а ныне — наблюдательной станции НАСА какой-то там запредельной федеральной важности. Сумерки давно сгустились, и дом, едва освещенный, казалось, был пуст.       Поэтому Купер, покидая водительское сиденье, не был уверен, что его благое намерение увенчается успехом. Взбежав на крыльцо, он несколько раз хлопнул раскрытой ладонью по раме москитной сетки, единственной преграды на пути ночной мошкары и случайных визитеров. Ответа не было и он, выждав какое-то время, повернулся на каблуках и направился было к ступеням.       — Что вам нужно?       Плотная прохладная тень, скрывающая дальнюю часть веранды в тени разросшегося кустарника и двух деревьев — давно одичавших и едва живых — прятала довольно несуразную скамью, сколоченную покойным Уокером.       — Простите, мэм, не хотел вас напугать.       Амелия, недоверчиво покачав головой, поднялась и приблизилась. Луны не было, но ясное небо, покрытое звездами, казалось, светилось само по себе — и от этого окружающие предметы казались неясными, чужими, словно призрачными. Темнота отступала по мере шагов Амелии, и вот она тоже в этом свете — чужая. Не из этого мира.       — А вот у меня, похоже, получилось.       Он поднял вверх руки, одновременно признавая ее правоту и демонстрируя, что прибыл с честными намерениями.       — Если вы разыскиваете Мерфи, то ее здесь нет. — Амелия внутренне напряглась и приготовилась к неприятным разговорам.       — Я знаю, мэм, она дома и в полной безопасности.       Пожалуй, это озадачило Амелию. Ее смена уже давно закончилась и она собиралась покинуть станцию последней, всего несколько минут назад отправив последнее письмо с отчетом на базу в Гранд-Лейк. Амелия не опасалась никаких вторжений — местные были нерасположены к сотрудничеству с учеными, на их взгляд, зря занимавшими хорошие земли, но чего-то серьезного опасаться не стоило. Однако сегодняшнее посещение впервые пробудило подозрение, не напрасно ли Амелия была так спокойна.       Купер поспешил развеять ее сомнения.       — Мэм, простите за поздний визит. — Он был настроен совершенно искренне. — Я обязан принести вам извинения...       Ветер, порывом всколыхнувший пыль на подъездной дорожке, обдал его раскрасневшееся лицо прохладой. Ему и в самом деле было неловко. Он наговорил этой леди слишком много неприятных вещей и, коль скоро его дочь не собиралась бросать поприще астрономических изысканий, быть может, лучше иметь на бывшей ферме Уокеров хоть одного знакомого, чем терзаться неуверенностью, если Мерфи вновь придет в голову чудить...       — Ничего страшного не произошло. — Амелия пожала плечами.       Во второй момент она начала тревожиться о том, что Купер явился расспрашивать ее о том же, чем иногда — изредка! — докучали и остальные: о том, какого именно характера велись наблюдения на станции и что вообще за работа такая. Это было бы неприятнее разговоров о своевольных девочках, пусть и очень талантливых. Она плечом облокотилась на опору веранды, скрещивая руки на груди.       — Не беспокойтесь. Это было моей ошибкой — позволить ей остаться.       — Нет, не вашей, — проговорил он, тихо, но уверенно; полностью признавал за собой вину. — Это только моя ответственность. Просто поверьте на слово.       Шелест разросшейся изгороди; ветер, перегоняющий одинокие опавшие листья и травинки по гравию.       Пыль.       — Я хотел бы просить вас, мэм, — Купер замялся.       Но Амелия все так же слушала его, склонив голову набок. В этом полумраке и звездном свете он скорее не видел, но ощущал ее присутствие: движения рук, едва слышимое дыхание, рассыпающиеся по плечам темно-каштановые волосы. Отчего-то все это казалось ему правильным; он был уверен, что извинения будут приняты.       Незнакомое чувство вины, уплывавшее за горизонт его понимания, мимолетное желание рассмотреть получше, прислушаться к себе — вблизи Амелии ему становилось не по себе, и Купер не был уверен, что именно происходит.       — Просить о чем? — навела его на мысль собеседница.       — Видите ли... Завтра у Мерфи в школе конкурс докладов. Она прекрасно подготовилась и, я уверен, будет на высоте. Проблема в том, что ее работу, скорее всего, не примут.       — Потому что она не соответствует новой программе?       Значит, Мерфи успела поведать этой ученой свои горести. Купер кивнул и продолжил:       — Это ее расстроит. Она очень основательно работала с темой. И, уверен, получила бы высшую награду. Впрочем, вы знаете, почему она ее не получит.       Пауза.       — Я прошу вашей помощи. Быть может, вы смогли бы... В общем, ваша оценка очень много для нее значит.       Амелия сделала глубокий вдох, разомкнув губы и поправляя выпавшие пряди обратно за ухо. Темно-красный свитер, наброшенный на плечи, сполз и она, наверное, начала замерзать: ветер был по-ночному прохладен.       Почему она в такое время здесь — одна?..       — Да, мистер Купер, слушаю вас.       — Она уже выросла из проделок вроде «купить игрушку». Мерфи прекрасно поймет, если я попробую просто заговорить ей зубы или отвлечь ее. И, вместе с тем, беспокоюсь за ее самооценку. Вы могли бы... справедливо оценить ее работу? Догадываюсь, что у вас тут наверное дел невпроворот... — спохватился Купер.       Ни один из них не задумывался в этот момент об уместности такого разговора; к чему, если происходящее кажется таким органичным и верным? Какая разница, о чем идет речь, если все это так… понятно.       Амелия поправила свитер на плечах. К счастью, слишком темно, чтобы было видно, насколько жадно взгляд Купера ловил эти мимолетные движения.       И ждал — каждого.       Отчего-то ощущение головоломки с вечно нескладывающимся узором не исчезало.       — Я найду время, — она подняла взгляд, и на мгновение звездное небо кусочками отразилось в ее глазах. — Или... Послушайте, я знаю одного профессора — он точно уделит нам с ней внимание. Профессор Брэнд. Он выдающийся ученый.       В том, что ее отец им поможет, у Амелии не было ни тени сомнения. Ни Вольфа, ни доктора Манна она не стала бы о таком просить — и только спустя некоторое время задумалась о том, почему решила именно так.       — О, я знаю его. По его милости я больше не летаю. — Купер нахмурился, и Амелия наконец почувствовала, насколько окоченели от холода руки.       — Весьма жаль. Сделаю все, что в моих силах. А теперь... — она оглянулась на дверь в темный дом. — Мне пора.       Прозвучало, наверное, грубо.       Купер пробормотал извинение и поблагодарил Амелию. А ведь ему тоже пора. Он подумал о том, что Дональд и дети уже давно ждут его к ужину.       И миссис Купер — тоже.       Амелия ушла в дом. Дверь за москитной сеткой плотно закрылась.       Звездное небо над головой исчезло в темноте нагнанных ветром тяжелых туч. Если случится чудо — завтра утром прольется самый обильный дождь всего лета.

***

      Мерцающая отметка оповещений сообщала о том, что пришло письмо. В первую секунду Амелия позволила себе обрадоваться, но нет — в ящике лежало автоматическое оповещение, что ее отчет принят почтовым ящиком доктора Эдмундса.       Амелия отвернулась от экрана и уставилась в сторону — к бесконечным стеллажам с наработанными данными. Уже, конечно, бесполезными, потому что большая часть из них была оцифрована и уже составляла практическую базу полевых исследований для новой миссии. Но они все еще были, и избавляться от них Гранд-Лейк не спешил, или было не до того.       ... или было не до того.       Ощущение тотального одиночества вновь окружило Амелию. Что-то складывалось совсем не так, как... полагалось?

***

      Вращающаяся в пустоте громада корабля, медленно ускоряясь, приближалась к отчаянно опасной точке: если пилот не справится с крутящим моментом, всех, кто на борту, просто размажет о небытие — физические объекты не были рассчитаны на такие перегрузки.       Купер с ужасом понял, что пилот этой удаляющейся в никуда махины — не он. Наверное, просто очередной кошмар, и сейчас он проснется... Сейчас все закончится.       Но корабль-гигант вращался, Купер хорошо видел, как работали двигатели; очевидно, люди внутри боролись со смертельным притяжением, боролись за свою жизнь.       — Они летали только на тренажерах, — откуда-то из прошлого прошептал голос. Знакомый до тошноты голос, постоянно цитировавший Дилана Томаса       Значит, за штурвалом этой каравеллы — не он, Купер. Но все они, кто был на обреченном корабле... Все они?       Где-то начал обратный отсчет пульс.       Поток частиц, разреженный и пока едва видимый, окружил двенадцатисекторный корабль ореолом. И, на фоне темного космоса, еще более черная, пугающая громада необъятного горизонта событий — сумрак вечной тьмы, поглощающий миры.       Там, внутри, мир был еще живым, и от этого было еще больнее. Отчего-то Куперу вспомнились крохотные сферы света, сорвавшиеся с ресниц Брэнд в момент их прощания. Он запомнил их лучше прочего.       Но было ли это в реальности? С ним и с нею? С каждым по отдельности?       От внезапной тянущей боли в левой стороне груди он и проснулся. В первое время не очень понимал, почему оказался на софе в гостиной — быть может, так припозднился к ужину, что миссис Купер не пустила его в супружескую постель?.. Или просто не пожелал шуметь у спален детей и улегся рядом с дремлющим в кресле Дональдом?..       — Купер, — позвал его из темной кухни большой и неповоротливый робот. — Тебе снился дурной сон? Ты не в первый раз так просыпаешься.       — Да, пожалуй, — пробормотал Купер, потирая затекшую на жестком подлокотнике шею. — Заработался.       ТАРС однократно мигнул маячком, убедившись, что с Купером все в полном порядке. Осталось дождаться, когда человек позавтракает, и выложить ему результаты по введенным в тестовые системы формулам Мерфи — расчетам для перемещений в пространстве-времени.       А поговорить определенно было о чем.

***

      — Я не понимаю тебя. До этого момента формула работала — и мы это все прекрасно видим.       Купер обвел взглядом воображаемый пейзаж космической станции за окном. Бекон в исполнении ТАРСа и микроволновки оказался безбожно испорчен, но яичница была сносной — а большего и не требовалось.       Солнце в рефракторах отражалось на восемьдесят процентов — это обозначало приблизительно земные семь часов утра. Еще одна бессонная ночь с кошмарами перед самым рассветом. Купер прикрыл глаза, радуясь, что сегодня ему не нужно идти в Центр и видеться с кучей незнакомцев, для которых он был всего лишь музейной древностью, намного пережившей свое время.       ТАРС выводил на монитор ближайшей к Куперу машины довольно детальные расчеты.       И в самом деле, если бы не формула, заново разработанная Мерфи Купер, то перемещения на большие расстояния вне пространства-времени, по так называемым кротовым норам, были бы невозможны. И не было бы никакой станции Купер, и его самого бы не было в живых.       Если бы не...       Распадающийся на частицы корабль из кошмарного сна почему-то показался ему удивительно знакомым. И голос. И все, кто были на корабле... И Амелия — тоже там, вот только Купера не было.       Если бы он с ними не полетел.       — Купер, формула не изменилась, она по-прежнему работает. Изменилась система координат.       Может быть, и Амелия где-то... уже не в этом мире. Кто знает, может быть его собеседница с пустой и темной фермы — это настоящая доктор Брэнд, успешно работающая на проекты НАСА, не знавшая боли предательств и утрат, никогда не покидавшая Землю... В ее мире Вольф Эдмундс жив.       Может быть, она счастлива там?       Возможно, и он сам — не здесь? Где-то в другом мире, где он не летал никуда, где его ферма приносит большие урожаи, у него двое замечательных ребятишек и миссис Купер — в девичестве мисс Хенли... Он тоже — наверное — должен быть счастлив?       Вращающаяся станция Купер на долю мгновения остановилась. Или это была просто иллюзия. Парадокс тетриса: выпадающие части головоломки упорно не складывающиеся в одно общее полотно. Будто из набора вынули одну деталь — и узор больше никогда не сложится.       Пустота. Маленькая, почти незаметная.       Но где-то там в глубинах ткани мироздания лопнувшие струны уже связывались вновь, неловко и торопливо, стремясь скорее залатать возникшую брешь. Связать, стянуть края открытой раны грубым хирургическим швом. С неважной анестезией забытья и горчащими воспоминаниями — в пробуждениях.

***

      Наблюдатель был не слишком доволен результатом: мироздание может сколько угодно выкидывать свои занимательные коленца и ткать самые замысловатые гобелены, кружева и парашютные стропы. Но то, что попадает в предел зрения и понимания Наблюдателя, уже невозможно изменить.       Такова природа вещей.       И можно сколько угодно верить в то, что природа по сути не зло, но она бывает иногда весьма решительно настроена.       «Эндьюренс», вращаясь, на полных оборотах двигателей входила в кротовую нору у Сатурна. На борту было три человека — и два робота. Корабль под управлением автопилота был обречен.       Как и миллионы раз до этого.       Казалось бы, Наблюдателю давно уже пора бы привыкнуть.       Наблюдатель сделал все, что смог, устраняя непрошенного гостя, запутавшегося в струнах вероятностей. Его не должно быть.       Пусть у него будет его ферма, дети, все, что его душе угодно. Хотя нет, тут придется потесниться: не все.       Обратный отсчет. Наблюдатель наизусть знал, как именно это будет: таймер бесстрастно отсчитывал секунды до окончательного распада обшивки.       Разгерметизация — ужасно болезненная вещь. Удушье. Медленная, отвратительная смерть.       Миллионы раз за прошедшую бесконечность «Эндьюренс» распадалась в кротовой норе, унося с собой троих маленьких человек.       Песчинки в бурном потоке мироздания.       Однако было кое-что еще. Все эти миллионы раз наслаивались бесконечными покровами на тот единственный, где на борту были четверо. И Наблюдатель, помимо своей воли, видел, как сквозь время и пространство соприкасаются руки тех, кто никогда и ни при каких обстоятельствах не должен был встретиться.       Проклятая память.       Наблюдатель был страшно разгневан.