Диссоциация

Как простить, когда внутри тебя Сплошные взрывы и атаки? Глупости, считать, что кто-то вдруг придёт И осветит твой путь во мраке. Сходить по-тихому с ума! По-громкому с ума! группа "Торба-на-Круче"

2.

Первое время после смерти Рин он убеждал себя, что член ему вообще теперь не нужен, ну если только для справления нужды. По этому поводу организм спорил практически каждое утро, когда стояк однозначно требовал к себе внимания. Мастурбация спасала, но быстро стало ясно, что новый мир, который Обито предстоит создать, будет нескоро, а к этому пока придётся приспособиться. ...Огромный глаз луны на безоблачном небе смотрел пристально и осуждающе, наблюдал. Он уткнулся носом ей в макушку и вдыхал тепло. С пальцев соскальзывали мягкие пряди каштановых волос. Он запускал в них руки, тонул. Она нежно гладила его по краю шва, соединяющего самого Обито с частью чужого, немого белого тела. От прикосновений к чувствительной коже простреливало иглами возбуждения. Ещё один судорожный вдох. Его накрыло волной тоски. В попытке почувствовать близость и отпустить неуместное чувство руки сами в отчаянном жесте прижали это хрупкое тело к груди. Сердце выбивало дробь, кожа к коже, хотя бы там, где он чувствует, вдох к выдоху. Жизнь в её самом глубинном базовом понимании. Неестественно белые жесткие пальцы скользнули по линии шеи к груди, сжали твердый сосок. Но Обито уже словно не был там, не был в этом движении. Комната терялась и плыла. Они оба погружались в озеро крови. Вдох ртом, чтобы не чувствовать сладковатый тошнотворный запах. По телу прошла первая волна крупной дрожи. Обито уже не мог разобрать черт чужого лица. Чуть опустив голову, он уткнулся лбом в лоб напротив. Ладонью он ощутил горячую кожу ее щёк, или, может, это его ладонь горячая, а щека уже давно остыла. Большой палец пытается оттереть засохшую кровь с уголка губ и подбородка – «Не оттирается». – Почему ты умерла? Нет. Ты не настоящая. Это всё не может быть правдой. Я... – он захлебнулся от очередной удушающей волны. – Создам настоящий мир, в котором все будут живы, где будет место любви. Рука, словно кем-то ведомая, начала погружаться в девичью грудь, к сердцу ближе, ещё…и вышла со спины, упёршись в спинку кровати. Как сквозь вату он услышал звук – она кричала. Обито колотило. Зубы стучали, а дыхание стало срываться на стоны боли и отчаяния. Рот искривился в страдальческом оскале. Ничего не осталось кроме страдания. Обито провалился в камуи. Пусть позже, но у него будет его настоящая живая Рин. …Деревья у кладбища шумели, несколько листьев сорвались и планировали к могилам. Они оба были там. Каждый пришел в надежде быть услышанным, довериться. Один в грусти нашёл силы говорить о новом поколении, которое не будет знать войны и потерь, а второй не нашёл – и начал гневаться, ненавидеть – хотеть мести. После в тот же вечер он впервые был в руках кого-то сильного, уверенного, с тёмными насмешливыми глазами. Обито мутило от чужой ласки, ощущения крепкой хватки чужих рук на собственном члене, от этой ненастоящей близости и нелепого доверия. В кулаке были зажаты чьи-то почти белые волосы. После оргазма, которого не случалось до этого с другим человеком, Обито умирал от всепоглощающей пустоты, словно в сердце пробили дыру. От контраста с ощущением наполненности, благодаря чужому телу, тошнило ещё сильнее. Кому и что он хотел доверить, кто и зачем хотел ему довериться. В этом голом теле, с обнаженной яростью Обито бил до тех пор пока не устали руки. Странно, что парень вообще остался жив. Теперь Обито точно знал, что тот, кто доверился, и тот, кому доверились, – найдут лишь пустоту. ...Его рвало. После сладкого данго из незабытой любимой кондитерской его почему-то рвало горьким и кислым – этим мерзким миром, превратившим жизнь в непроглядный ад, где даже Минато-сенсей в бою не узнал его. Надежды больше не осталось. ...Реальность была безжалостна в своем движении вперед, и с годами Обито научился многому, в том числе быстро и безошибочно выбирать «жертву» для разрядки. Никакой ласки и полный контроль с его стороны. Снимать маску и раздеваться незачем. Он понимал, что часто не мог сосредоточиться в процессе «любви», но возможно, это давало некоторые преимущества. Вместо сердца была дыра, он даже боли не чувствовал. Так партнерам удавалось уходить живыми, а он брал только то, что было нужно. Обито уже не был собой, он не хотел кем-то быть. Он был Никем. Изначально его привлекла белая кошачья маска АНБУ. Парень стоял у ворот деревни и смотрел в небо, а потом поднял фотоаппарат и сделал снимок. В том, как тот опустил голову и посмотрел на фото, чувствовался какой-то незримый внутренний надлом и печаль. Обито знал толк в человеческих слабостях и умел распознавать их с первого взгляда, а потом, используя, заставлял делать то, что нужно. Обито пошел за ним. Дорога петляла, и хоть он не скрывал своего присутствия, нагонять человека в маске не спешил. Иногда тот исчезал за деревьями очередного поворота. Чужой чакры Обито не чувствовал, но ещё через поворот, просканировав местность шаринганом, ускорил шаг. Маска – сувенир, поблизости никого не было, а парень уже несколько раз, явно намеренно, останавливался и отряхивал от несуществующей грязи полы плаща и поправлял шарф. Когда они были уже совсем далеко от дороги, где-то в редком лесу у подножья холма, Обито нагнал путника. Человек в маске опять поднял лицо к небу, словно обращаясь к кому-то, а потом наклонил голову и посмотрел на Обито через плечо. Ветер трепал его каштановые волосы. Обито неожиданно понял, что уже возбуждён от этого ожидания и образа незнакомца, от которого веяло расслабленным спокойствием и уверенностью. «Да он даже руки не достал из карманов, совсем страх потерял». Они молчали в согласии друг с другом. Но Обито уже не думал, делая последние шаги навстречу.