Диссоциация

“I'm in serious shit, I feel totally lost If I'm asking for help it's only because Being with you has opened my eyes Could I ever believe such a perfect surprise? I keep asking myself, wondering how I keep closing my eyes but I can't block you out Wanna fly to a place where it's just you and me Nobody else so we can be free Nobody else so we can be free” группа “ТАТУ”

4

Поскольку ни на один вопрос ответа так и не прозвучало, лицо Обито приобрело застывшее, недовольное выражение. Ниндзя сидел скрестив ноги, а руки висели десятитонными плетьми. Во всём облике – отстранённость и погруженность в явно с трудом переносимые переживания. Грудь под жилетом ходила ходуном, каждый вдох, кажется, был глубже предыдущего. Замедленным и плавным движением, как в воде, рука поднялась к лицу, подрагивающие пальцы натянули маску, закрывающую теперь добрую половину длины наклеек, до переносицы. Движение казалось машинальным, привычным, неосознаваемым, словно в попытке скрыться в чём-то обычном, что давало незримую защиту каждый день. Второй рукой был сдернут парик. Сердце, о существовании которого Обито не подозревал уже много лет, оказалось внизу живота, где его скрутило и облило чем-то липким, а потом и вовсе упало за пределы тела. Полоски отлетели словно сами, даже не попытавшись оставить кожу себе, когда их легким движением стянули вниз от глаз к щекам. Линзы, ну конечно, как можно было не заметить. – Какашшшиииии! – в рывке из ловушки, такое шипящее имя превратилось в рык. Такого прилива ярости тоже не было давно. Сам же злополучный Какаши в ошалелом испуге, вырванный из забытья собственных переживаний, и успел только вскочить на ноги, как его уже схватили и сжали за горло, спиной с силой припечатав к стволу дерева. Связь с реальностью, казалось, вовсе потеряна для Какаши. В голове метались осколки мыслей и образов, в теле бродили остатки возбуждения, доставшиеся от клона. Кожа на ладонях в нескольких местах зашипела. Кора дерева ещё кое-где дымилась от оставшихся на ней красных угольков. Нет, Какаши этого не заметил, то ли от того, что тонул в нереальности происходящего, то ли что горел от близости того, кто, оказывается, был в этой реальности. В любом случае он задыхался, в чем ему помогала чужая рука на шее. – Обито… Как тебе удалось выжить? – Не делай такое лицо, Какаши. – Затылок больно ударился о ствол. – Почему? Если ты выжил, то почему… Я… – Слова давались с трудом, его продолжали душить. Руки ощущались неподъёмными, и даже инстинкт самосохранения никак не мог помочь поднять их. – Заткнись! Ты отброс, Какаши! Только и можешь, что пиздеть! Мне нечего тебе сказать. Ты дал Рин умереть. Обито продолжал, держа за шею, мотать Какаши взад вперед, от этого голова продолжала биться о дерево. Какаши зажмурился. Он больше не мог смотреть на это лицо, изуродованное болью. – Я отброс. Но ты всегда был для меня героем… Всё замерло. Запахло палёными волосами. Обито хмыкнул. Хватка на шее ослабла. Какаши судорожно закашлялся, но согнуться и упасть ему не дали. Дышать опять стало тяжело. Обито навалился на него всем весом, ещё сильнее вжимая в тлеющую опору. Дрожь прошла по всему телу от неожиданного шепота прямо у мочки уха. – Понимаешь, в этом мире все, кто смог выжить, становятся отбросами, мы с тобой отличный тому пример, Какаши. Нет, он не понимал, ничего не понимал. Не понимал, почему вдохнуть ему хотелось, только чтобы почувствовать аромат приторного сладкого карамельного сиропа, запах которого так и остался на коже Обито после похода в ту кондитерскую. Обито всегда был таким, что каждая клетка его организма жила с утроенной силой. От этого такая горячая кожа надолго оставляла на себе сладкие запахи, которые становились только слаще, только отчётливее. В отличие от него, с кожи Какаши всё слетало не задерживаясь, как с вощёной бумаги. Не понимал, как возбуждение, которое должно было уже давным давно пройти, только усиливалось от этой близости, от этого шёпота. Не понимал, как вина, а теперь ещё и стыд, могут быть такими всеобъемлющими и оцепеняющими. Казалось, он весь состоит из них – вина, стыд и это неуместное влечение. Ещё одна волна мурашек. Теперь нижняя губа касалась мочки другого уха. Шёпот было трудно разобрать из-за дыхания, которое, закручиваясь в ушной раковине, превращалось в шумный поток. – О, не ожидал. Значит, смотреть моим глазом не на могилы, а на меня с клоном, куда интереснее? Такое будущее ты хотел мне показать? Нет, Какаши не понимал, почему он не дышит, чтобы при движении грудной клетки не распалась эта точка контакта кожи с кожей. – Ты же страдал, стоя на моей могиле, на могиле Рин? Я даже не догадывался, как сильно. Руки было не поднять из-за того, что их крепко держали за запястья. Какаши судорожно сглотнул. – Да. Ответ смешался со сдавленным выдохом и прозвучал не утвердительно, а словно просяще. Ещё один смешок. Глаза всё ещё были закрыты, когда Обито потёрся кончиком носа о нос под маской. Шумный выдох – его укусили за подбородок. Тёмное пятно слюны осталось на маске. Какаши открыл глаза и увидел подрагивающие ресницы на закрытых веках. В этих дрожащих ресницах было столько трогательной нежности. Обито прижался к его губам. Чужой язык обжигал даже через ткань. На маске осталось ещё одно темное пятно. От этой влаги по губам проходил холодок с каждым словом и выдохом. – Какаши, хочешь, я создам мир, в котором будет так полюбившаяся тебе версия меня? Бывают такие сны, в которых много света и тепла, на лицах добрые радостные улыбки, но ты чувствуешь что-то смертельно опасное в воздухе этого бархатного дня. Тревога и зловещее предчувствие с каждой секундой закручиваются где-то в груди, хотя ты даже не имеешь представления, что может случиться. Так и с Обито. Эта неожиданная нежность, от которой можно захлебнуться, а потом вспыхнуть и сгореть до мелкого пепла, сейчас несла и таила что-то страшное, неестественное. Под верхний край маски уже несколько раз подлезали указательным и средним пальцами, скользили по скуле и крыльям носа. Но Какаши все ещё боялся пошевелиться и тем самым всё остановить. «Господи, да сними ты её уже!». Обито провел языком линию от виска по краю уха и вобрав мочку в рот, аккуратно её прикусил. «Чёрт! Да еб твою мать! Ну же!». Какаши ничего не понимал, мысли вспыхивали и обжигали, как угольки под ладонями, он хотел и плавился от этого желания. Хотел, чтобы шершавые и тёплые пальцы руки, пролезшей под жилет и водолазку, гладящие его бок, взялись уже за его член. Но большей просьбы, чем то произнесённое «да», он позволить себе не мог. «О-ообито». Интересно, а ведь у него никогда не было фантазий с ним. Его товарищу было 13 лет, когда того не стало, а Какаши был на год младше. Потом, со временем, Какаши понял те чувства, от которых в том возрасте надменно и стыдливо отводил внутренний взгляд. Но тогда он был просто ребёнком. А друг так и не повзрослел с годами, хоть Какаши каждый год и приходил к камню памяти в его день рождения. Какие могли быть фантазии? Обито продолжал выдыхать, для самого Какаши лишенные смысла фразы то в уши, то в губы, то куда-то в ключицы. В них было что-то о мире, где будет любовь, безоговорочное доверие, не будет войн. Учиха всегда много говорил, захлебываясь своей уверенностью в сказанном и не понимая абсурдности своих слов. Тот шумный, громкий, светящийся от намерений и планов мальчик и этот Обито никак, казалось, не могли быть продолжением друг друга. Но из какого бы времени он ни был, этот человек так забыто привычно отдавал жар и мысли, которые сейчас насквозь были пропитаны отчаянием. Какаши не понимал, ведь сейчас ему не нужно было больших любви и доверия. ...Не понимал, почему Обито не стягивал маску, издевался, глумился, вынуждал всё больше стыдиться и унижать себя не-сопротивлением происходящему. Член стоял так крепко, что выпирал из-под ремня на штанах. Когда ладонь прошлась по животу наискосок, от подвздошной кости к пупку, растягивая дорожку из смазки, которую случайно зацепили пальцы, а Какаши уже набрал в легкие воздуха, чтобы выдыхать согласие с вопросом, которого никто ему не задавал, – в этот момент Обито убрал руки и сделал шаг назад, а потом ещё один. И посмотрел Какаши в глаза. Взгляд был спокойным, безучастным, а в левом глазу закрутилось тамоэ.