Диссоциация

И тогда я пойму, что мой дом сгорел, Я оставил все, а сам уцелел, Но зачем я опять вернулся к тебе? Ведь это просто рубеж, и я к нему готов, Я отрекаюсь от своих прошлых слов. Я забываю обо всем, я гашу свет. Группа «Ночные снайперы»

5

Ему очень нравилось бить Какаши головой о дерево. О, так можно провести всю жизнь, и хрен с ним с планом. Беда в том, что пора было что-то решать. В прыжке из ловушки Обито подумал, что можно просто убить. Убить к чертям собачьим отброса и ничтожество, но от этого будет много шума, а внимание сейчас к себе привлекать нельзя - на карту поставлено очень многое, судьба всего мира как-никак. Убить Какаши в камуи? Нет, тоже не пойдет. Будут искать, разбираться, а Обито — «Дурак! Дурак!» — заходил попробовать местное данго в кондитерскую. «Будь проклята любовь ко всему сладкому!». В любом случае оставлять всё как есть нельзя. Какаши что-то отчаянно спрашивал, жмурился и совершенно не сопротивлялся, что, безусловно, настораживало. «Как же так можно было проебаться?» Обито никак не мог найти ответ на этот основополагающий вопрос. По тому, как его бывший товарищ реагировал на происходящее, было понятно, что это явно не была прицельная слежка, а уж то, что под маской окажется Обито, Какаши точно не подозревал. «Господи, скрытый извращенец! А я всегда это говорил». В голове замелькали образы из прошлой, казалось, давно забытой жизни, где Какаши был жуткой занозой в заднице, помешанной на правилах кодекс, не ставил Обито ни во что, даже заглядывал в окно комнаты, кода Обито хотел побыть хотя бы с изображением Рин на фотографии только вдвоем. Боже, как же Обито его ненавидел… Ненавидит. «Отброс, Какаши, ты отброс, ничтожество, которое не смогло защитить своих друзей!». И пускай сам Обито сейчас был отбросом, хуже - он не был Обито, чье имя произносил Какаши, он был никем… – Я — отброс. Но ты, всегда был для меня героем… Обито замер. Голова казалось сейчас лопнет от новой волны образов - где протянутая рука, зовущая остаться, где столько боли и надежды в этом взгляде, когда Обито говорит про его отца. Глаз потерян в защите того самого Обито, руки упирающиеся в необъятный камень и опять боль во взгляде, но теперь в отчаянии и неверии в неотвратимость потери близкого (с каких интересно пор), которого никак не спасти. Все последние мгновения той жизни, которые были наполнены теплом, надеждой, самопожертвованием и любовью, разрывали, отдавались в каждой клетке непереносимым страданием. Тело свело судорогой и Обито практически рухнул на Какаши, вцепившись руками в его запястья. Ему удалось прийти в себя за считанные секунды, но куда именно он пришел, было не понятно. Ещё секунда, и он понял, что упирается ему в бедро. По какаши волнами шла мелкая дрожь, наверное, только по этим двум признакам можно было понять, что тот ещё жив, а не умер вот так вот зажмурившись. Дыхание было таким поверхностным, что его нельзя было распознать по движению грудной клетки. Обито ухмыльнулся. Он понимал, что будь это возбуждение, доставшееся от клона, оно давно бы прошло. В теле же самого Обито происходило что-то непонятное, что-то бродило, закручивалось, пыталось выбраться, лезло в голову и сердце и совершенно отказывалось успокоиться. – Понимаешь, в этом мире все, кто смог выжить, становятся отбросами, мы с тобой отличный тому пример. Какаши. – Имя прозвучало словно отдельно, будто бы эта фраза и не предназначалась кому-то из них на самом деле. Как же человек, который столько страдал мог сейчас, в таком положении, хотеть кого-то как он? Он же страдал? Как же сильно? От чего? Неужели не только сам факт потери? Неужели он потерял что-то на столько же важное, как для него Рин? Какаши отвечает ему «да» или, может, просит этим коротким выдохом. О чём ты просишь, Какаши? В теле бродили отчаянная нежность и слёзы. Очень много слёз от очень большой боли, которую Обито словно сейчас разделял. Или это Какаши разделял его боль? Может быть, тогда можно ему рассказать, и он поймет, поверит, разделит их спасение и спасение всего мира? «Я смогу сделать для него хоть что-то, смогу снять эту ношу». – Какаши, хочешь, я создам мир, в котором будет так полюбившаяся тебе версия меня? Обито целовал его, пусть и через маску, ведь она никогда не поменяет сути того, кто в ней и того, что происходит с тем, на ком она. Целовал в благодарность, может, хоть так каждый из них будет понят, услышан, прощён, ведь они не виноваты – не виноваты, это всё жестокий мир сделал с ними, лишил надежды, погрузил в ад. Обито говорил-говорил-говорил, делал вдох и повторял по кругу про любовь, доверие, про жизнь без проигравших. Почему-то взгляд упал на капли испарины на виске, Обито слизнул их, но Какаши всё ещё молчал и не двигался. Обито осенило. Это всё не настоящее, он обманулся первый раз за столько лет. В глазах Какаши не было понимания, больше того, он даже не попытался хоть что-то сделать, когда отпустили его руки. Обито опять всё не так понял. Вот он, ответ на самый главный вопрос, – как можно было так проебаться – он всё ещё хотел что-то понять иначе. Обито пересадил себе шаринган. Видимо, его предыдущий владелец прошел через многое и смог раскрыть мангеке. Особенность техники была в том, что глаз влиял на память врага, вытирая из неё часть событий. Какая дальность в прошлое была у этой техники, Обито не знал, но несколько часов или прожитый день исчезали из чужой головы при её применении. Пока дзютсу действует, применяющий его видит воспоминания другого и выбирает момент, с которого тот всё забудет. Интуитивно было понятно, что глаз может стереть и собственную память на этот период, вместе с памятью человека, на которого была эта техника направлена. Но платой за неё, скорее всего, будет вечная слепота этого шарингана. «Неужели воспоминания так значимы, если их отсутствие так дорого стоит?». «Ещё как» пронеслось в голове, когда Обито делал шаг и ещё один от Какаши, готового вот-вот упасть, чьей опорой оказалось теперь только многострадальное обгоревшее дерево. Можно было бы сложить печать стирания памяти, но радиус у неё маловат, а Какаши легко из него выйдет. Так что он отдаст свой глаз за (или для?) этого дурака уже второй раз, оставляя ему жизнь, а сам второй раз упадет во тьму. Какаши был пойман в технику молниеносно. По всем событиям прошедшего дня поплыл туман, превращая их в забывающийся при пробуждении сон. Закрывать глаза поздно. Он должен сказать, успеть. – Для любви не нужны причины, они нужны только для ненависти. Вернись. Сердце. Оно было, оно болело, оно знало, что причин для ненависти у него нет. – Не вини себя Какаши. Ты не виноват. Какаши рухнул, отключившись, под всё тем же измученным деревом, которое со стороны, где его не пожалел огонь, стало похоже на чёрный грубый брусок.