Звонок 3: возвращение.

Самара. В больнице меня не стали держать долго. Как выяснилось, я даже не успела вдохнуть воду. Странно, а мне показалось, что вдохнула... По словам врачей, единственная помощь, которая требовалась мне - помощь психолога. Однако Лиз только разводила руками: в центре она занималась со мной каждый день, но ничего не могла с этим поделать. В последние дни я даже перестала стараться выглядеть нормальной. Я не нормальная, не нормальная! Вы ненавидите меня, я монстр, самый что ни на есть монстр. - Нарисуй, что ты чувствуешь, - попросила Лиз. Я взяла банку черной гуаши и вылила е на лист. - Самара! - Лиз осторожно собрала краску,пролившуюся на стол. - Тебе совсем плохо, девочка моя? Я отвернулась от нее: должно быть, она хороший детский психолог. Не даром другие дети хорошо отзывались о ней. Вот только она ничего не понимала ни во взрослых, иначе бы она поверила в то, что произошло в семье Руж, ни в таких случаях, как у меня. - Попробуй обнять мишку, - она протянула мне игрушечного мишку, размером с ребенка лет четырех. Я оттолкнула игрушку. - Ладно, Самара. Я только попрошу тебя постараться поладить с Кэйт. Она не простой человек, но только она может принять тебя. Иначе - приют. Понимаешь, Самара? Я подняла голову и посмотрела ей в глаза. ''Знаешь ли ты, что пережила я? Знаешь ли ты, каково тонуть в колодце, как это - быть убитой своей мамочкой?'' - подумала я. Лиз закрыла глаза ладонью. - Самара... на сегодня закончим, дорогая... Кажется, она что-то почувствовала... это получилось само по себе. Оно всегда так бывало. Всегда, когда мне делали больно. Элизабет. Передав Самару воспитателю, я села в кресло и закрыла глаза. Посмотрев на Самару, я, кажется, заглянула ей в душу. В какой-то миг я думала, что голова сейчас лопнет от боли. Мне показалось, что мира вокруг не существует. Словно я проваливаюсь куда-то очень глубоко. Говорят, так бывает при проблемах с сосудами. Надо будет позвонить моему доктору. Самара. Значит, Кэйти Винтер – мой последний шанс. А после – только годы ада в приюте. Ада для меня… и для обитателей приюта, если они достанут меня. Я снова не могу контролировать себя. Я снова убиваю. Это происходит само по себе. Как и раньше: я просто не хочу отвечать на вопросы, лошади просто мешают мне, врач просто нарушает мои планы… а в следующий миг их уже нет. В какой-то момент я думала, что это осталось в прошлом. Что там, в моем старом доме, останутся мои последние, вынужденные жертвы. Что я буду жить как все, пойду в школу, повзрослею. Похоже, это невозможно. Но что я сделала не так, за что же все это? Кэйти винтер оказалась высокой и крупной женщиной лет сорока. Она была из того типа женщин, которых называют «мужиками в юбке»: строгая, властная, не признающая авторитетов. Она была даже физически сильнее многих женщин. - Значит ты – Самара? Что ж, я ожидала худшего, - сказала она, когда нас оставили наедине. – Запомни, Самара, здесь твои штучки не пройдут. Одна ошибка – и ты окажешься в интернате. У нас все подчиняются режиму: подъем в 7, отбой в 10. В комнаты других детей, особенно другого пола, тебе заходить строго запрещено. Я знаю, как ты довела своего приемного отца до инфаркта. Поняла меня? – я растерянно кивнула: она относилась ко мне. Как к преступнице. Впрочем, так оно и было. Вот так и началась моя жизнь у тети Кэйти. Так уж повелось, что мамой ее никто не называл. Детей у нее было много. Старшая, Джули, была лет шестнадцати. Я никогда не спрашивала ее точный возраст. Когда-то Джули попалась на воровстве, и с тех пор жила у тети Кэйти. От нее прятали все, даже ложки, считая клептоманкой, хотя мне Джули клялась, что воровала, чтобы выжить: ее родители пили и часто не бывали дома, заработанные разносом газет деньги ее отец отобрал, а есть уж очень хотелось. Джули любила меня и часто забирала к себе в комнату, когда все засыпали. Она говорила, что вырастет, и обязательно заберет меня к себе. Следующим был Сэм. Этому было всего двенадцать лет, но его преступления заслуживали куда большего внимания: в прежней школе он избил одноклассника за то, что тот не отдал ему завтрак. Мальчик пролежал в больнице три недели. Громилу – Сэма не боялась, разве что, тетя Кэйти. Алисинья, ровесница Сэма, год назад была поймана за распространение марок с наркотиком. Ее внешний вид наводил на мысли о том, что лечили от зависимости ее не зря. Джек, мальчик лет десяти, был умственно отсталым, а по совместительству – грушей для Сэма и Алисиньи. За таких, как Джек, тоже хорошо доплачивали, и потому Кэйти взяла его. Джоди, девочка на год младше меня, была жертвой сексуального насилия. Она была невыносимым ребенком и страдала расстройством личности, но Джули любила ее. Хотя, в отличии от меня, ее Джули к себе не брала: иногда Джоди пачкала постель. Да и кошмары ей снились частенько, таК, что своим криком она будила тетю Кэйти. В первую же неделю я поняла, что, не проживи я двадцать восемь лет на дне колодца, жизнь в этом доме показалась бы мне настоящим адом. Впрочем, по слухам, в аду существуют различные пытки, так почему бы им не быть такими? Когда я поделилась своими соображениями с Джули, она засмеялась: - Да, Самара, мы точно в аду. Но не переживай, зато потом мы попадем в рай, ведь в ад дважды не отправят! Кэйти был важен прогресс, и потому она ежедневно занималась со мной и Дждои: остальные дети посещали школу, в том числе слабоумный Джек. Кэйти злилась, когда я писала «не так»: тридцать лет назад все писали «остро», теперь же требовался «круглый» почерк. Раз она пожаловалась на меня Лиззи, когда привезла меня на еженедельное тестирование. Лиззи сказала, что меня учили на дому, и научили многому, и что почерк – один из аспектов личности, поэтому его не следует менять слишком сильно. С тех пор Кэйти возненавидела бедняжку Лиз, и даже сказала Джессике, что хотела бы поменять мне куратора. Кураторы других детей проявляли к ним минимум внимания, ограничиваясь тем, что забирали записи Кэйти и наши «семейные» фото, которые прикрепляли к личному делу. Похоже, у Кэйти и наших кураторов ненависть была взаимной. Не удивительно, что при такой жесткой дисциплине, стоило лишь Кэйти удалиться, все выходили из-под контроля. Джоди, казалось, была создана для того, чтобы кусаться и царапаться. Когда на нее находило такое настроение, я старалась закрыться у себя в комнате, не смотря на то, что это строго запрещалось: Кэйти тщательно следила за тем, чтобы мы не занимались «рукоблудием», считая его «грехом» всех сирот. Большой Сэм мог избить Джули или Джека: он не трогал Алисинью, имеющую определенные «связи» в школе. Джек, по глупости, подчинялся приказам Алисиньи, чем навлекал на нас гнев Кэйти. В такие минуты я или пряталась в комнате, или старалась забиться в угол, чтобы не видеть никого. Я снова и снова говорила с Аннй и Ричардом, моими первыми приемными родителями, с Рейчел и Эйденом, со всеми остальными жертвами. Я вспоминала, как Рейчел любила Эйдена и заботилась о нем, и обо мне, пока не поняла, кто перед ней, в теле ее сына. Вспоминала, и, возможно, заплакала бы от обиды, если б умела плакать: неужели я не заслужила добрых и любящих родителей? Тех, кто не бросит, кто не попытается убить… Насилие случалось и в доме Кэйти: Сэм пробовал приставать к Джули, но получил жесткий отпор и долго ходил с расцарапанным лицом. Я так же была под запретом, как девочка, в чьих документах значились кое какие обследования, о которых мне не хотелось бы вспоминать. Доказать контакт было бы очень легко, а за это Сэм попал бы в приют. Ему оставались Джоди и Алисинья, покорно исполнявшие его желания. Кэйти не знала об этом, остальные предпочитали молчать. В этом доме меня так же считали сумасшедшей. Не такой, как Джек, но сумасшедшей. Сэм и Алисинья часто смеялись надо мной или кидались в меня различными вещами. Джек, по глупости, поддерживал их, а Джули прятала меня в своей комнате, за что получала от тети Кэйти. По новым стандартам Кэйти должна была обучить нас компьютерной грамотности. Я, видевшая компьютер впервые, со страхом прикоснулась к мыши, за что тут же была осмеяна Сэмом. - Эй, тупорылая, ты боишься мышееей? – протянул он. Я разозлилась, лишь на секунду, которой было достаточно для того, чтобы компьютер был уничтожен. Кэйти была в бешенстве. Перед сном, расправляя постель, я не смогла сдержать крик: под подушкой у меня лежало три задавленные мыши. Я услышала хохот за стеной: Алисинья и Сэм ждали результат своей «шутки». Прибежавшая на мой крик Кэйти наказала и их, и меня – за неспособность «поставить себя в коллективе». В ту ночь Джули долго успокаивала меня, трясущуюся от страха и злости на всех. Наступила зима, принесшая новое несчастье: не отличавшаяся отменным здоровьем Джули подхватила пневмонию и была отправлена в больницу. Ей предстояло пробыть там не менее месяца. Я грустила без моего единственного друга и умоляла Кэйти позволить мне навещать Джули, но опекунша была непреклонна. Однажды, когда Кэйти покинула дом для того, чтобы проведать Джули, Сем и Алисинья придумали куда более жестокую шутку: дождавшись, когда я зайду в туалет, они заперли меня снаружи и выключили свет. Темнота. Узкое, замкнутое помещение. Страх... Я кричала. Наверное, с пол часа, что вызывало у них новые и новые приступы хохота. Охрипнув и немного справившись с душившим меня страхом, я осмотрелась: на высоте двух метров было небольшое окно. Должно быть, я смогу пролезть в него. Я разбила окно ботинком, а подтягиваться и пролазить в различные отверстия мне было не привыкать… Увидев разбитое окно и узнав у Алисиньи, кто сделал это, Кэйти пришла в бешенство: - Маленькая дрянь! – кричала она. – Думаешь, тебе это сойдет с рук? Я вычту его стоимость из твоего содержания, слышала, тварь? – я пыталась сказать, что была заперта, и что боюсь темноты, но Кэйти лишь расхохоталась. – И не думай разжалобить меня! Видела я вас, сироток! Вечно вы придумываете истории, чтоб вас жалели! - Ненавижу тебя! – выкрикнула я, сама не поняв, как это произошло, за что тут же получила пощечину. Не помня себя, я подняла на нее полный ненависти взгляд. Сейчас я ненавидела ее и желала ей смерти. Лишь миг, но этого хватило, чтобы Кэйти, взвыв от боли, упала на пол. - Дьявольское отродье! – прошипела она, и, держась за голову, ушла к себе. - Дьявольское отродье! Дьявольское отродье! – кричали Алисинья и Сэм, дергая меня за волосы и одежду. - Тупорылая! Ха-ха-ха! – вторил Джек. Не помня себя от ненависти и ужаса, я пыталась пройти через них, чтобы спрятаться в своей комнате. Кэйти не слышала этого, или, по крайней мере, делала вид, что не слышит. - Никуда ты не пойдешь! – Сэм преградил мой путь. – Защитница твоя тю-тю! – он засмеялся, а скорее – заржал как конь и толкнул меня в руки Алисиньи. Та снова толкнула меня к Сэму. Джек кинул в меня огрызок яблока: глупый Джек думал, что, раз Сэм и Алисинья смеются, значит это забавно. Сэм снова толкнул меня, теперь в сторону комода, и я, ударившись о его край, осела на пол. - Эй, тупорылая, ты чего? Давай играть! – Сэм поднял меня за волосы. Это было последней каплей. Я оттолкнула его со всей силы… силы не простой восьмилетней девочки, силы Самары, той, прежней Самары. Не знаю, как так вышло, что я попала в проем лестницы, и Сэм полетел вниз, сбив стоящего на ступенях Джека. Я думала, он поднимется и ринется в бой, но оба мальчика замерли внизу. Я обернулась к Алисинье, все еще злобно ухмылявшейся. В тот миг я желала ей смерти… ее сердце остановилось спустя мгновение. Элизабет. Я забрала Самару из больницы, куда ее отвезли вместе с другими детьми Кэйти Винтер. Кэйти была там же, но не пожелала даже попрощаться, сказав, что передаст вещи с курьером. В чем-то я ее понимала: увидевшая падение мальчиков Алисинья умерла от разрыва сердца на месте. Джек, сбитый Сэмом с ног, скончался в машине от разрыва селезенки. Сэм находился в тяжелом состоянии: перелом лодыжки и бедра, двух ребер и тяжелое сотрясение мозга. Впрочем, в наличии последнего я сильно сомневалась. Откуда у него мог взяться мозг? Я присутствовала на осмотре Самары: врач раздела ее и осторожно ощупывала ее ушибы: ссадина на виске, разбита губа, на руках – синяки в форме ладоней. Гематома на плече, судя по реакции девочки – она была болезненной. Множественные царапины и укусы я даже не стала считать. - Аффект, - вынесла я вердикт, когда доктор, наконец, разрешила Самаре одеться. Врач кивнула мне, соглашаясь: - Она в этой компании – самая нормальная. Не выдержала. Мы ехали в центр глубокой ночью. Я уже позвонила туда, и Джесс, которую я, можно сказать, вытащила из кровати, уже ждала нас. Самаре предстояло переночевать у нас, а после ее определят в городскую психиатрическую больницу. Так будет лучше: если наличие аффекта подтвердят, ей светит обычный интернат, в противном случае ее вновь отправят к трудным подросткам. Мы уже раз допустили эту ошибку. Так больше нельзя. Ни один опекун не согласится приютить ее. В этом я была уверенна. Смерти словно преследуют девочку. И в последних двух ее вина была очевидна. Я посмотрела на Самару, сидевшую на заднем сидении. Она словно оцепенела: взгляд в никуда, нервно сжатые на ремне пальцы, широко раскрытые глаза. Казалось, она находится не здесь, а где-то в ином мире. «В какой же ад, сами того не понимая, мы отправляем детей!» - пронеслось у меня в голове, и слезы сами хлынули из глаз. Прости, малышка. Быть может, после лечения, что-то изменится?