Звонок 3: возвращение.

Самара. Белые коридоры одновременно и угнетали, и дарили мне спокойствие. Здесь никто не запирал меня: они знали об истории с туалетом. Здесь я могла бояться, сколько мне было угодно. На самом деле, врачам было совершенно все равно. Они сократили отчет Лиззи с десяти страниц всего до двух, и тот, кажется, не удосужились прочесть. Схема была самой простой: успокоить, чтобы не приносила вреда. Их вполне устраивало то, что я предпочитала быть одна. Их пугало не мое сидение в углу, а то, что я не спала. - Я не сплю и не плачу, - отвечала я им, когда они спрашивали об этом. Мне снова и снова кололи снотворное, что было бесполезно. В отделении было почти спокойно: благодаря Лиззи, меня не определили к буйным. Здесь большинство были погружены в свой мир, и предпочитали сидеть и раскачиваться, или рисовать картинки, или рассказывать различные истории. Я совсем не боялась их. Скорее я была опасна для них, а не наоборот. Некоторые дети предпочитали играть в шахматы, другие – смотреть телевизор. Здесь были те, кто выздоравливал и готовился к выписке. С ними можно было иногда поговорить «обо всем и ни о чем». Впрочем, я не сильно нуждалась в разговорах. Врачи то и дело беседовали со мной, строя диалог так, что вскоре я согласилась с ними: до восьми лет меня держали в заброшенном доме люди, сменяющие друг друга. Несомненно, я была дочерью некой Самары Морган, пропавшей без вести много лет назад, но сама я никогда не видела ее. Меня многому учили, должно быть, намереваясь создать чистого человека. Такой вот эксперимент. Первую семью я любила, но им стало не хватать на меня времени. Во второй мне не понравилось, и я оболгала отца. В третьей случился всего лишь несчастный случай. В четвертой я случайно убила троих… впрочем, они признали аффект, и тот факт, что Сэм и остальные издевались надо мной. Мне запретили общаться с Джули. Единственной, кого мне искренне не хватало. Лиз периодически приезжала навестить меня. Не как куратор, а просто как хороший человек. Мы гуляли возле больницы, она рассказывала мне о других детях, а я все чаще молчала. Я боялась, что, если позволю нам сблизиться, рано или поздно я причиню вред и ей. - Ты знаешь, как это – умирать? – спросила я Лиз однажды. Она обняла меня, что противоречило всем правилам, и, кажется, смахнула слезы. - Вы знаете, как это – умирать? Медленно и мучительно? – теперь я задавала этот вопрос всем врачам, смотревшим меня. Я в подробностях рассказывала, как чуть не умерла в колодце. Я говорила, что умерла там, но они решили, что я потеряла сознание. Их право. Людям никогда не понять этого. Я в красках рассказывала обо всем: о сороконожках и мокрицах повсюду, о вонючей воде, о том, как я видела солнце всего несколько минут в день… о постоянном чувстве голода и жажде. О том, как болели простуженные гости. Я говорила в красках, так, что некоторые врачи видели то, что со мной происходило. Мне это стало доставлять удовольствие. Мне нравилось мучать их… Элизабет. Мы с Джессикой обсудили уже всех своих «подопечных», оставив самую сложную, Самару, напоследок. - Послезавтра выписка, - вздохнула Джессика, протянув мне папку с личным делом малышки. – Подыскиваю приют. - Мне безумно ее жаль, - поделилась я, открывая папку. – Ребенок сильно пострадал. - Боюсь, изменения необратимы, - заметила Джесс. – Она навсегда останется в больнице или в приюте. Едва ли кто-то сможет вернуть ее к нормальной жизни. Тепло семьи помогли бы, но приемные родители, кажется, боятся ее. - Я бы тоже боялась, - подтвердила я, перелистывая рисунки Самары. Небольшой проблеск цвета – жизнь у Танаров, предавших ее. И дальше – падение в черную бездну боли и страха. Она даже плакать не умеет. И теперь нам предстоит отдать ее в приют. Мой взгляд остановился на бумагах, не относящихся к девочке: совсем тонкий файл, всего пара листов. С фото, наклеенного на первый, на меня смотрела молодая девушка с дерзкой стрижкой и полуулыбкой - полуухмылкой, такой, что, казалось, она смеется над нами. Неужели ей на самом деле тридцать? Так и не скажешь… «Карабкайся, пока есть силы» - было выведено в ее анкете, заполненной печатными буквами, и подчеркнуто маркером. Должно быть, Джесс что-то выделила для себя. - Джесс, - я протянула ей анкету. – Она, кажется, хотела только ее? - Джессика растерянно кивнула, не понимая, откуда в деле ребенка могла взяться анкета кандидата в опекуны. – Ее доход превышает стандартный доход кандидата раза в три. Она психиатр. И девиз… – Мы почти ничего не теряем, - подтвердила она, снимая трубку. Джессика. - Вот прям так и согласилась? – радовалась Лиз, сидевшая рядом со мной. В этот раз мы решили отвезти Самару вместе. - Да, Лиззи. Она даже дело ее отказывалась смотреть, - подтвердила я. – Странно это. Обычно европейцы берут чернокожих или индейцев, а тут… Лиззи лишь пожала плечами: - Почему нет? Я все думаю о девочке: сколько у нас было проблемных? Они подвергались насилию в кровных семьях. Они портили вещи и пачкали постель. Они воровали и дрались… - Я тоже думала об этом, - подтвердила я, глядя на Самару в зеркало заднего вида. Девочка делала вид, что спит. – На первый взгляд Самара – идеальный ребенок. Но четыре отказа за пол года – это перебор. Ты лучше меня знаешь, как порой сложно с сиротами. Но ее рассказы о смерти даже меня ставят в тупик. - Самара, - Лиззи «разбудила» девочку. – Самара, постарайся не пугать девушку. Она совсем неопытная, ты будешь ее первым ребенком. - Скажите еще – это моя мамочка, - скептически заметила Самара, показывая, что разговор окончен. - Прошу, Самара, веди себя хорошо! – добавила я, сворачивая на дорожку, ведущую к небольшому дому. Самара. Первое, что я услышала, был лай сидящей в вольере собаки, черной и голубоглазой. Она с любопытством смотрела на меня, и, кажется, совсем не боялась. Редко какое животное принимало меня. Кажется, хоть тут повезло. Впрочем, я вряд ли останусь здесь. Не верю я этим «мамочкам», им подавай розовые милые конвертики, не доставляющие проблем. А я… я совсем не такая. Джессика толкнула калитку и пропустила нас с Лиззи: - Собаку не бойтесь. Это Брю, она прошла курс дрессировки и не опасна. - Ты подготовилась, - заметила Лиз, обнимая меня за плечи. – Все хорошо, малыш. Дворик домика был небольшим, но уютным. Должно быть, летом он похож на кусочек рая. Едва ли я увижу его летом, но все же. Дверь открыла молодая девушка, никак не похожая на опекуна: стройная, подтянутая, с модной короткой стрижкой, она скорее походила на юриста или бизнес-леди. Впрочем, я еще помнила Шарлотту… - Добрый день, - приветствовала она нас, неестественно смягчая согласные, и пошла к нам навстречу. Я отметила непривычную плавность ее движений, светлую, даже излишне, кожу, с которой красиво контрастировали ее черные волосы и карие глаза. Она была похожа на фарфоровую куклу. – Ти Самара? – подойдя ко мне, девушка присела, и, глядя на меня, слегка прищурилась, от чего ее лицо стало еще более необычным. Необычным, но красивым. – Я твоя мама. Зови меня… так… Она улыбнулась мне, а ее глаза, казалось, смотрели прямо в душу. Нет, прости, ты ошиблась. - А вы знаете, как это – умирать? – спросила я, ухмыльнувшись. – Я вот знаю… - Мы спрауимся, - она протянула ко мне руку и коснулась волос. Ну нет! Я послала ей одно из самых страшных видений: закрывающийся колодец. Последние лучи солнца. Безысходность. И смерть. – Самара… Она провела рукой по моим волосам, и я зажмурилась: видение вернулось ко мне. Я видела стены колодца и мокриц на них. Видела мерзкую воду, не убившую меня сразу. Видела, как исчезают последние лучи солнца, когда закрывается крышка. Последний крик застрял в горле, слезы сами хлынули из глаз. Девушка встала и притянула меня к себе, так, что я уткнулась лицом ей в живот. Она поглаживала меня по волосам и шептала, смешно коверкая слова: - Не бойся. Я ждесь. Ты моя одна дочька. Я искать тебя… Дорьго искать... Лиззи и Джесс остановились в замешательстве: они никогда не видели, чтобы я плакала. - Кажется, вы поладили, - пришла в себя Джессика. – Предупреждаю, она – сложная девочка. - Это… ничего, - ответила хозяйка, словно подбирая нужные слова. - Мне не надо простую. - Есть некоторые формальности, - заметила Лиз. – Мы должны подписать кое-что. Мисс… Она остановилась, видимо, забыв имя хозяйки дома. Девушка отпустила меня, протягивая руку Лиззи: - Доктор Ямамура. Ямамура Садако. Я все еще плакала, прижавшись к ней. Не знаю, почему, но в ней я была уверенна. Здесь я останусь… - Мама, - прошептала я. - Я с тобой, Самара, - прошептала она, так, что слышала только я. - Ты моя. Вместе справимся...