последняя возможность

на кудрявого смотреть неприятно. потому что, казалось бы, вообще не изменился, но в то же время такой другой. кудри вон свои поганые обесцветил, да и в целом взрослее стал выглядеть. одевается теперь в тёмное. в ухе правом серёжка блестит. а улыбка всё такая же. у вани всё нутро агрессией пылает, потому что, когда соглашался вожатым в лагерь этот ехать, вот вообще ни разу не ожидал, что пешкова тут встретит. потому что все чувства, некогда такие трепетные, в негатив перевёл, чтоб жить проще было. а пешков стоит себе с кучкой вожатых будущих, улыбается широко, а ваню не замечает совсем. но заметить приходится, когда на собрании их решают в пару поставить к старшему отряду. но в лице вот вообще не меняется, хотя не узнать не мог. ваня с этого злится ещё больше, хотя сам не знает, чего ожидал вообще. вожатых по корпусам своим разгоняют к приезду детей готовиться, и ваня уже даже забыть успевает, с кем ему работать придётся. мысли все вокруг уголка отрядного крутятся. для старших что-то прикольное придумать надо, чтоб заинтересовать сразу. он канцелярку притаскивает на столик к уголку и ватман распрямляет, в зубах кисточку зажав. начинает фон рисовать нейтральный, пока картинка целая в голове не сформировалась. серёга только через полчаса в корпус вваливается, дымом сигаретным воняя за километр. — работа кипит уже? — с усмешкой раздается, а ваня вздрагивает, кисточкой мимо листа ляпая. — как видишь, — сам яда в своём голосе пугается, но поделать с собой ничего не может. — пока кто-то шлялся, ответственные люди работой занимались, — взгляд от стола не отрывает, потому что на пешкова смотреть вообще не хочется. а может, стоит посмотреть — заметил бы глаза красные припухшие. но ване замечать и не надо. — я помогу? — ваня в ответ только рукой на диванчик по другую сторону стола указывает. — есть идеи по тематике? — ваня угукает, кисточку в воду опуская и руки о штаны отряхивая. — может быть, аниме? на дискотеках косплеи мутить можно. — а рисовать героев не заебёшься? — да я тут на собрании уже накидал парочку. нам много и не надо, чисто пространство для творчества симпатичное оставим. пускай дальше сами, — и в рюкзак лезет за скетчбуком, серёге показывая. и когда взгляд поднимает на него, жалеет тут же, потому что пешков восхищения скрыть даже не пытается. — я, конечно, помню, что ты рисуешь хорошо, но не знал, что настолько. — ты многого обо мне не знаешь, — бурчит тихо, но серёга слышит, и улыбка почти слетает с лица. но только почти. — да ну? — вырывается всё-таки против воли, как будто он имеет право так говорить. но ваня не отвечает, к рисункам возвращаясь. к трём часам ночи у них всё оформлено, и глаза уже слипаются. в комнату свою топают, где ещё двое вожатых — ярик и лёха — уже разместиться успели. ване досадно становится из-за того, что придётся напротив серёги спать, но долго он на этой мысли не задерживается, сразу в койку заваливаясь, парой слов с соседями успев перекинуться, прежде чем в сон провалиться. будильник орёт как будто над ухом мелодией незнакомой, но ваня всё равно машинально под подушкой шарится, телефон нащупывая. в экран тычет, не глядя, но звук не прекращается. и когда ваня веки разлепляет с трудом огромным, понимает, что не его это будильник, а соседа кудрявого. кто бы сомневался. пешков дрыхнет, носом в подушку уткнувшись и полностью музыку игнорируя, и тогда ваня кроссовку свою с пола поднимает и швыряет в спину широкую, на что тело чужое вздрагивает, ойкая, и резко подрывается, будильник вырубая, хватая полотенце и шмотки какие-то, шлёпает босиком в душевую. надо было самому будильник вырубить специально, чтоб дальше дрых себе. вот только ване не вкатывает потом в одиночку за детьми бегать. а так можно ещё поспать, пока ванная занята. сладкую дрёму прерывает грохот, когда пешков выходит с башкой мокрой. ваня уже хочет недовольное что-то буркнуть, но залипает вдруг на кудрях светлых. — чего, ванюш, нравлюсь? — пешков замечает, конечно. — не называй меня так, блять. — раньше тебе нравилось, — вроде и с усмешкой, но не без горечи. они словно бывшие, хотя, наверное, в какой-то степени так и есть. вот только не начинали они ничего никогда и не заканчивали тем более. ярик с лёхой думают, что между ними точно что-то странное есть, и на каждую такую перебранку переглядываются многозначительно. ваня думает, что кудрявый его уже заебал. а серёжа думает, что ему надо срочно покурить. к сожалению, возможность выдаётся только в тихий час, когда подростки новоприбывшие по комнатам разбредаются, чтобы познакомиться поближе. ваня в коридоре дежурит, чтоб хуйнёй не страдали и не шумели сильно, а серёга в курилку сваливает наконец-то. как ни странно, если забыть про их прошлое, то у них очень даже слаженная работа выстраивается. с ребятами быстро сдружились, тематика аниме и японской культуры всем зашла очень даже. серёга сразу к рукам прибрал активистов, задания раздавая, а ваня тихонь собирал, помогая им в коллектив влиться. учёба в универе и опыт в лагере очень сильно сказались на бессмертных, потому что как-то проще стало. всё ещё тревожно в больших скоплениях людей оказываться, но в лагерь ваня поехал, чтобы своеобразный челлендж себе устроить. страшно, конечно, паничку словить в какой-нибудь момент неподходящий, хоть они и давно уже его не мучают, но пока что ему даже нравится. с пешковым, правда, вне отрядной деятельности общение у них складывается странное. и ваня, если уж честным быть, друзьями с ним становиться никакого желания не имеет. потому что не получится у них уже в друзья. не после того, что было тем летом. поэтому остаётся только смириться с текущим положением. к вечеру запрещёнка в ход идёт — за начало смены бахнуть хотят. приходится по комнатам шататься и всё, что крепче пива, отбирать под недовольные возгласы. к счастью, ребята понимающие, поэтому проблем особых не возникает, а часам к двенадцати серёга ваню спать отправляет — говорит, сам подежурит. и ваня бы поспорил, но сил уже нет от слова совсем. а пешков на сигаретах своих, как на подзарядке — бодрый вон ходит. ваня сонный настолько, что даже внимание не обращает на то, как его по волосам треплют, когда мимо проходит.

***

первая неделя относительно спокойно проходит, только к мероприятиям всяким с горящей жопой готовиться приходится постоянно. благо, ребята инициативные, и сами всё придумывают, не нагружая вожатых ещё больше. но всё идёт по пизде, когда пацаны самые буйные в драку ввязываются с парнями из соседнего отряда, под шумок из столовой съёбывая во время обеда, и одному из них нос разбивают. ваню отчитывают по жести, потому что он в это время за отрядом следил, а тут каждая травма — звонок родителям, которые скандал могут устроить на раз-два. ваня зашуганный весь в тихий час возвращается в корпус, по дороге к вожатской серёге рукой машет и вваливается в ванную, на щеколду запираясь. в голове крутится, что не уследил он и могло что похуже произойти. чувствует, как паника к горлу подкатывает, и ещё больше волноваться начинает и на себя злиться. — вань? — в дверь стучат громко, и первое, что в голову приходит — отряд оставили без присмотра. — обратно иди, — хрипло выходит, но больше ничего выдавить из себя не получается — дыхание затруднённое мешает. — я ярика попросил последить, — как бальзам на душу, но тревога не уходит никуда, в шею пальцами впиваясь, доступ к кислороду перекрывая. — дверь открой, — и не стучит даже, скребётся тихонько, чтоб не пугать лишний раз. и ваня отпирает, тут же подальше отходя и к стенке приваливаясь спиной. серёга руками к нему тянется, как только дверь открывается, но ваня ладони предостерегающе выставляет перед собой. — не трогай меня, — потому что не хочет он его близко подпускать. потому что они всё ещё никто друг другу. потому что даже сквозь пелену тревоги и паники ещё больше он боится, что если позволит коснуться себя, на контакт пойдёт, то снова больно ему будет. мама ванина думала, что сыну грустно прощаться со всеми, когда он в машине плакал по дороге домой прошлым летом. радовалась, что он смог сдружиться с кем-то и, кажется, хорошо время провёл. но когда ваня по прошествии недели всё ещё ходил, как в воду опущенный, она почувствовала неладное. ванечка кушал мало очень, синяки под глазами тёмные были отчётливо видны, потому что плакал по ночам, надеясь, что мама не слышит. ванечка не думал, что так тяжело будет забыть, все воспоминания кусочками из сердца вырвать и под замок запереть. но почему-то когда последнее напоминание — засосы, по ключице рассыпавшиеся, — исчезло, стало хуже только. настрадавшись и уже от самого себя устав, ваня начал искать. по соцсетям шарился, имя чужое в поисковик вбивая, но так и не нашёл ничего. а потом саня, друг единственный, сказал ему, что убиваться по человеку, который даже контактами обменяться не захотел, — себя не уважать. и ваня впервые задумался тогда, а нужно ли это вообще пешкову. нужен ли он вообще ему. смириться с тем, что не нужен, оказалось гораздо проще, потому что ване думалось, что пешков мог так каждое лето кого-то охмурять. и ваня настолько за мысль эту зацепился, боясь в прежнее состояние вернуться, что сам не заметил, как возненавидел сначала, а потом и вовсе на безразличие полное переключился. к сожалению, не только к пешкову, но, кажется, ко всему, что его окружало. и из этого состояния вылезти никак не получалось, но, на самом деле, и не хотелось даже. потому что так ему больше больно не сделают. а сейчас серёга снова заставлял его испытывать неприязнь, раздражение, злость. всё то, что за последний год в нём вызывали только катки в доту, на которую подсел-то как раз в поисках эмоций хоть каких-то. и лучше пусть серёга и дальше негативные чувства вызывает, чем что-то иное. но тот, кажется, не выкупает максимально, ваню задыхающегося за запястья хватая и шепча что-то успокаивающее, начиная дышать с ним в унисон. а ване чуть ли не хуже становится от того, как сердце заходится заполошно, на близость чужую реагируя. до этого серёжа касался только украдкой, по волосам чужим рукой проводя, по спине похлопывая или плечо сжимая. это можно было игнорировать. но сейчас его пальцы поглаживали ладони раскрытые, запястья тонкие едва ощутимо сжимая, и ваня чувствовал, как броня, так упорно выстраиваемая, осыпается. — дыши, ванюш, — добивает, когда дыхание выравнивается, но злость накатывает ужасная, и ваня руки вырывает, за грудки пешкова хватая. — завязывай делать вид, будто всё в порядке и этого года ебаного не было. не надо вести себя со мной как раньше, блять! — выплёвывает в лицо, глазами в чужие впиваясь. — а как ещё я должен себя вести? как будто мне похуй? — усмехается пешков, понимая наконец-то, отчего ваня так бесится. он ещё шаг ближе делает, грудью в чужую впечатываясь. — но я не могу, ванюш, потому что мне не похуй, понимаешь? — и теперь что-то в ване точно разбивается, осколками под ногами собираясь. потому что вперёд подаётся и целует кусаче, зубами губы серёжины терзая и заставляя теперь уже его задыхаться. потому что лучше бы ему было похуй. потому что у вани крыша совсем подтекает, кажется, когда серёжа ладонь осторожно на плечо ему кладёт — нежно так, вразрез поцелую жёсткому, и у вани глаза печёт от слёз подступающих. потому что серёжа на вкус как табак с ментолом, как цикорий, который им в столовке вместо кофе разливают, как что-то близкое, родное. ваня отстраняется резко и из ванной вылетает, а серёжа его не удерживает. отдышавшись с минуту в холле, в отряд возвращается и в комнаты заглядывает, улыбаясь ярко, пока все наперебой расспрашивать кидаются. точно, нагоняй от директора. ребята извиняются, что не уследили за оболтусами своими, а ваня отмахивается, потому что это его обязанность всё-таки. и всё в привычную колею возвращается. потому что даже если сердце ванино, кажется, остановилось и замерло ещё в ванной где-то, жизнь продолжается так или иначе.

***

они ведут себя как обычно, но даже ребята натянувшееся тетивой напряжение замечают. стараются вдвоём не оставаться и даже рядом не стоят без необходимости. по крайней мере, ваня старается, а что там у серёжи в башке остаётся только гадать. но ване и неинтересно это, если честно. у вани обязанностей и так хватает. начиная со второй недели, мероприятия проводятся почти каждый день, и ко всем нужно готовиться. пока серёга с девочками отрабатывает песню, ваня тренирует пацанов для соревнований по баскету. всем думается, что вожатые у них идеально друг другу подходят. а вот ваня думает, что так им хотя бы не приходится постоянно вместе торчать. однако попытки в общение от серёжи всё-таки исходят периодически. дискотека в середине смены важная очень, потому что наряжаться надо всем отрядом. вот тут-то их тема очень кстати приходится. даже без нужных шмоток выдумывают всякое, работа кипит, а до самого мероприятия ещё целых два часа. ваня думает под шумок подремать немного, а то в последние дни совсем плохо спит из-за нагрузки. даже цикорий переслащенный взбодриться не помогает, а кофе никто с собой не брал. ваня думает, что въебал бы сейчас энергос, и когда серёга подходит вдруг, показывая за толстовкой банку монстра чёрного, ване плакать хочется от счастья. — конфискат, — лыбится так, как будто собственноручно ларёк обнёс ради этой баночки. — щас перелью в бутылку другую и на дискаче бахнем, ванюш, — вырывается, скорее, по привычке, а ване даже возмущаться неохота. как же пешкову объяснишь, что ванюша там — в лагере — остался семнадцатилетним мальчишкой, в первый раз влюбившимся. ванюша был социально неловким, страдающим от паничек каждодневных почти и кошмаров ночных, неуверенным в себе и, может, даже глупым немного. но ванюше сердце разбили, и вырасти пришлось. ребята, прознав, какое у вани любимое аниме, впихивают ему самодельный костюм наруто, и тот хохочет громко, стоя напротив зеркала в этом убожестве. зато сделано с душой. кофту поправляет, когда серёжа в комнату заходит без стука с ворохом одежды в руках. — тебя тоже нарядить решили? — ваня радуется, что не один страдать будет, а потом на костюм внимание обращает — уж больно он ему напоминает что-то. — ага, будем с тобой напарниками, — серёжа подмигивает, улыбаясь тупо, потому что для него костюм саске смастерили. ваня думает, как же это тупо, но умиляется всё равно. — можешь выйти, пожалуйста? — просит серёга, на что ваня бровь выгибает, фыркая: — чего я там не видел? — но осекается тут же, видя, как пешков морщится, спиной поворачиваясь. потому что всё ещё тело своё не любит, хоть и схуднул за этот год заметно. но только для себя заметно, потому что ваня что тогда, что сейчас пешкова привлекательным считает, хоть и вслух ни за что не признается. но как-то поддержать хочется, хоть и пальцы дрожать начинают в неуверенности, от чего отвыкнуть уже успел. пальцы дрожат, но всё равно тело чужое обхватывает со спины, своим прижимаясь, и шелестит губами по затылку кудрявому на грани слышимости: — ты в курсе, что ты пиздецки красивый? даже если не согласен с этим, засунь своё мнение себе в зад, потому что это факт, и повторять я не буду. секунду ещё липнет и отстраняется, чувствуя, как щёки горят. не понимает вообще, зачем полез, сам ведь до этого избегать пытался всеми силами. просто жгучая потребность сказать что-то, коснуться хоть как-то не отпускает, хоть и игнорировать её удаётся большую часть времени. серёга не задерживает его, хотя хочется очень, но по ладоням чужим, дрожащим привычно так, понимает, что рано ещё. и когда на дискотеке отходят в сторонку, издалека за отрядом отрывающимся наблюдая, делят монстр чёрный на двоих с одного горлышка. серёжа думает, что поцелуй у них сегодня всё-таки случился, непрямой ведь тоже считается. а ваня вспоминает, что от серёги всё тем же гелем для душа пахнет — шоколадным, и думает, что монстр сладкий слишком, но с пешковым на двоих даже он кажется приятным и не слишком приторным. и после того, как угомонив всех и подежурив для приличия до трёх ночи, в комнату возвращаются уставшие, по инерции как-то в одну кровать плюхаются, спиной к спине, и отключаются моментально. а на утро ваня уже один просыпается в своей кровати, даже не вспоминая ничего, потому что серёжа намного раньше встал, с трудом выпутавшись из объятий чужих, чтобы бессмертных не устроил потом скандал. а ярик, от возни проснувшийся, посмотрел так понимающе, что болью знакомой в груди полыхнуло. и о том, как пешков ваню по волосам погладил перед тем, как ванную занять, ему знать точно не надо.

***

к началу третьей недели депрессивные настроения среди вожатых — как норма уже. потому что, как бы сильно тебе всё это ни нравилось, заёбывает так или иначе. и ваню это, конечно же, не обходит стороной. вставать в семь утра уже невыносимо становится, ровно как и умываться, пытаясь себя в порядок привести и игнорируя синяки под глазами, которые уже скоро на пол-лица разрастутся. ване ещё и на планёрку надо топать, но тут есть один единственный плюс — ребят серёге поднимать придётся, а не ему. однако легче не становится. жара ещё невыносимее обычного шпарит, отчего желание убиться растёт в геометрической прогрессии. бессмертных на серёгу дрыхнущего смотрит завистливо и выходит из комнаты. сейчас бы чашечку кофе, но даже такую маленькую радость себе позволить нет возможности. на плаву держит тот факт, что оставшаяся неделя — последняя, а там он вернётся домой, в свою зону комфорта, будет даже время отдохнуть перед началом учёбы. оставаться ещё на смену желания нет никакого, поэтому радует, что изначально только на одну договаривался. но мысли радостные о глыбу реальности разбиваются, когда о серёге вспоминает. с одной стороны, когда разъедутся снова, можно будет забыть обо всём и жить дальше, как он жил и до этого. но другая его сторона, больше похожая на того влюблённого ванюшу с сердцем разбитым, с этой мыслью мириться не хочет. потому что понимает, что это последняя возможность всё вернуть и наладить. вряд ли случится очередное совпадение, которое сведёт их вместе. но проблема заключается в том, что ваня всё ещё обижен, хотя ненависти не чувствует уже ни грамма. серёгу в принципе невозможно ненавидеть. с этими его волосами кудрявыми, флиртом тупым, запахом табака вечным вперемешку с гелем для душа шоколадным, с улыбками кроткими, когда смущается, и ухмылками самоуверенными, когда пытается казаться круче, чем есть на самом деле. но даже так ване, кажется, нравится. серёжа ване всё ещё нравится. но что в голове у пешкова по-прежнему загадкой остаётся. иногда хочется прямо спросить, был ли он искренен прошлым летом, было ли всё по-настоящему. особенно, когда смотрит вдруг серьёзно так и открыто, что щёки предательски гореть начинают, и ваня влюблённой младшеклассницей себя ощущает. но спрашивать страшно, поэтому остаётся только молчать. на планёрке ваню отправляют в другой отряд. там один из вожатых заболел, поэтому помочь нужно. говорят, чтоб сразу туда шёл. ваня думает, что с ребятами помладше даже легче будет справиться, поэтому не парится вообще, но как же он ошибается. к началу обеда голос охрип совсем от криков вечных в попытке перекричать этих долбаёбов малолетних, а аня, их вожатая, на грани истерики постоянно, из-за чего приходится всё в свои руки брать. девушку бедную они совсем не слушают. оказывается, там больше руководил чувак, который заболел как раз, а аня так не умеет, поэтому только руками разводит, когда ваня спрашивает, как они с ними справляются вообще. на тихом часу, к счастью, все по комнатам расходятся и затихают. набесились, видимо. — я к себе сгоняю тогда на тихий час? — на что аня рукой только машет, а ваня к себе в корпус спешит, чтобы прилечь ненадолго и глаза просто прикрыть. в комнате никого не оказывается, поэтому ложится сразу, в сон проваливаясь. — вань? — приглушённо доносится, а потом его за плечо теребить начинают. пары секунд хватает, чтоб осознать, где он вообще и кто, и подскакивает, за телефон хватаясь. и выдыхает расслабленно — не проспал. до конца тихого часа ещё минут двадцать. — прости, что разбудил, — серёга у кровати его присаживается, спиной облокачиваясь, и что-то флешбэкает так резко, что у вани дыхание сбивается, когда чисто по инерции пальцы в волосы кудрявые запускает. а серёжа за запястье его перехватывает и, сомневаясь мгновенье, губами касается тыльной стороны ладони, дыханием горячим опаляя. ваня сглатывает тяжело, но руку не вырывает. — заебал ты меня, — на выдохе произносит. — я тебя ещё не ебал, — отзывается так ожидаемо, что смех против воли вырывается. не хочется чувствовать снова, но ваня давно уже запорол всё, кажется, ещё когда поцеловал серёгу в ванной после панички. поэтому тут без шансов уже. — и правда не ебал, — усмехается даже как-то печально, чувствуя, как губы серёжины на запястье поцелуй оставляют. — хочешь исправить? — ване бы руку выдернуть, да послать куда подальше, но в голову мысль приходит, что исправить-то хочется. не сейчас явно, когда у них ещё максимум минут десять остаётся. но сделать хоть что-то очень хочется. ваня дурак совсем, наверное, но об этом позже можно подумать. как-нибудь в другой раз, например. или даже в другой жизни. но точно не сейчас, когда он руку всё-таки вырывает и о плечо чужое держится, чтобы нагнуться к серёже и ко рту чужому прижаться поцелуем горячим. когда пешков губы раскрывает, язык запускает тут же, по кромке зубов проходясь. когда серёжа за волосы цепляется пальцами, ероша и ближе притягивая, и ваня чуть с кровати не валится, удерживаясь с трудом. и когда отстраняется, чтоб спуститься всё-таки и бёдра чужие оседлать, ладонями лицо серёжино обхватывает и снова к губам льнёт. нет никаких бабочек в животе и прочего дерьма, но мир весь исчезает словно, оставляя их в моменте настоящем, жмущимися друг к другу и стонущими в поцелуй долгожданный. не такой, как тогда в ванной, с привкусом боли и отторжения. сейчас по-другому всё, ведь ненависть напускная слетает, будто и не было её, а сердце, трещинами покрытое, залечиваться начинает, словно пластырем залепили. и у вани как будто груз тяжёлый с плеч валится. смешно даже становится, и ему разорвать поцелуй приходится, чтобы затрястись от смеха бесшумного, в плечо серёже уткнувшись. — ты чего? — пешков спину ладонями своими большими гладит, а губами виска касается осторожно. — вы тут долго торчать будете, там ваши уже сами на полдник начали собираться, — ярик в комнату врывается и выпаливает на одном дыхании, только потом замечая парней, и застывает на пороге. — ой, я это, ну, в общем, я всё сказал, — и вылетает, как будто и не было его здесь. ваня ещё больше смехом заливается, и серёга с ним вместе не сдерживается. — вечером поговорим об этом? давно уже пора, — спрашивает серёга, удерживая ваню в объятиях, когда тот уже подняться собирается. — я скучал, ванюш, — шёпотом на ухо, чтобы потом ослабить хватку, выпуская ваню из рук. — вечером, — в ответ выдыхает, не в силах ещё что-то сказать. потому что сказать хочется многое. но понимает одно, зря он себе придумал всю ту херню, внушил себе, что не нужен серёге, что игра это всё. потому что сейчас мысли те такими странными кажутся, на правду ни разу не похожими. волосы лохматые поправляет и к выходу подскакивает, оборачиваясь в проёме. — и это, — мнётся, взгляд опуская, — я тоже скучал. — потому что впервые осознаёт, что пешкова действительно не хватало всё это время. как бы он ни старался убедить себя в обратном, в конечном итоге не вышло ничего. а серёга один остаётся, впервые за долгое время чувствуя себя счастливым. остаток дня на автомате проходит что у вани, что у серёжи. не сговариваясь даже, они во втором часу ночи в холле пересекаются. в курилку идут, не сговариваясь всё ещё. ваня рядом стоит и ногой дёргает, пока серёжа дымит, сигарету в пальцах подрагивающих сжимая. — ну что, как в другом отряде? — пешков тишину нарушает вдруг, в глаза чужие заглядывая с интересом таким искренним, что ваня срывается, начиная всё-всё вываливать. говорит, как наорался за весь день, как намучился с ними, как вечером в волейбол с ребятами гонял, и как потом они его отпускать не хотели по итогу. вожатым в целом стрессово быть, но когда отдачу от детей получаешь, кайф невероятный, а особенно, когда у тебя впервые опыт подобный. поэтому ваня с улыбкой широкой вещает, пока серёга глаз отвести от него не может. и когда встречаются глазами, у обоих сердца сбоят, и неловко становится снова. потому что сейчас по-другому всё. так по-новому, но кажется таким правильным. ярик с лёхой храпят давно уже, поэтому парни в ванной вместе запираются, чтоб душ принять. и стесняются оба до дрожи, словно впервые вместе мыться будут, но раздеваются, глаза пряча. а когда в кабинку душевую заходят, приходится почти вплотную встать друг к другу. ваня вспоминает, что поговорить хотели, но уже неловко как-то напоминать, когда обнажённые друг напротив друга стоят, а серёга словно мысли читает: — я всё ещё как тогда, вань. ну, то есть, я чувства имею в виду, — взгляд в ключицу чужую упирает, чтоб в глаза не смотреть. а ваня в очередной раз думает, что дурак он полнейший. хочет рассказать, что вообще навыдумывал себе, что изначально испытывал, но потом понимает, что теперь у них точно ещё будет время, поэтому спрашивает только: — ты мне номер свой дашь теперь? — дам, — серёжа отзывается с улыбкой смущённой. — а номер? — пешков по плечу его бьёт, но смеётся тихо, лбом в грудь чужую упираясь. — еблан, — губами по коже оголённой, чтоб поцелуем точку поставить. — но как же ты мне нравишься, блять, — и руками талию обхватывает, к себе ближе прижимая. — ты мне тоже, — потому что ване не надо больше чувства прятать. потому что даже если они утихнуть успели, то за это время, в лагере проведённое, вспыхнули с новой силой. потому что в серёгу невозможно не влюбиться. и когда целуются снова, воду горячую врубая, серёга его к плитке прижимает, телом своим наваливаясь, языком с чужим сплетается, к стонам еле слышным прислушиваясь. потому что тихими надо быть — ярик и лёха всё ещё в комнате, и краснеть перед ними потом не хочется. но трудно сдержаться, когда рука чужая на член вставший ложится, в кольцо захватывая, и двигаться начинает быстро, заставляя ваню щуриться от удовольствия накатывающего. но ване большего хочется. пешкова отталкивает аккуратно и местами их меняет, теперь уже серёгу в стенку впечатывая и на колени падая, сразу к члену твёрдому припадая губами. хоть и впервые отсасывает, принимает больше половины, чувствуя, как головка о горло бьётся, и глазами слезящимися снизу вверх смотрит. а серёга плавится совсем, когда за волосы придерживает осторожно, направляя ваню. потому что это хоть и первый, но, кажется, лучший отсос в его жизни. просто потому что это ваня с губами своими искусанными вечно и щеками горящими. челюсть ноет с непривычки, но ваня двигаться продолжает, стараясь зубами не задеть. когда проезжается неосторожно всё же, пешков громкий стон не сдерживает, сильнее волосы русые в кулаке сжимая и кончая, не выходя изо рта чужого. ваня давится от неожиданности, но всё проглатывает, отстраняясь и отдышаться пытаясь. и тогда серёга наклоняется к нему, целуя мокро и языком в рот врываясь, вкус свой слизывая с губ чужих. у вани пальцы подрагивают от возбуждения, когда пешков его на ноги рывком поднимает и сам уже на коленях оказывается, расслабленный после оргазма и ещё больше желающий ване удовольствие доставить. волосы кудрявые намокают под душем, на лицо падая, и ваня сам их со лба чужого убирает, назад зачёсывая, пока пешков губами живота его касается, языком вокруг пупка проводит и дальше к тазовой косточке ведёт поцелуями, зубами её прихватывая, из вани стон вырывая. он же чувствительный до жути как был, так и остаётся, и кожу молочную, от воды влажную и разгорячённую, целовать приятно так. за бедро ваню кусает и засос багровый оставляет, рукой возбуждение чужое обхватывая и большим пальцем на уретру надавливая, потирая нежно, чтоб ваня заскулил, ладонью себе рот закрывая. ваню хочется до безумия, и если бы они могли на кровати это всё сделать со смазкой и презиками, как полагается, серёга бы сегодня же его взял. но пока они только так могут — втихаря в душевой кабинке с соседями по комнате за стенкой. и делать всё кое-как не хочется от слова совсем. точно не с ваней. поэтому серёга решается только пальцами меж ягодиц тощих провести, вход нащупывая и потирая неспешно, чувствуя, как ваня напрягается на мгновенье, а потом стонет снова приглушённо от ощущений непривычных. хотя серёжа не входит даже, просто трёт легонько совсем, рукой по стволу скользя, а губами головку покрасневшую обхватывая. чувствует, как ваню всего трясти начинает от эмоций, и глубже берёт, щёки втягивая. чувствует, как ваня на грани уже, бёдрами мелко вперёд подаётся, не в силах сдержаться, в рот серёжин вбивается, от непривычного трения сзади ещё больше распаляясь. хочется большего, но сам понимает, что пока только так можно, поэтому смотрит сверху вниз на серёжу, который ответный взгляд бросает, и чувствует, что уже близко. потому что от вида губ этих пухлых невозможно не кончить, но ваню словно сдерживает что-то, словно не хочется заканчивать это всё, и тогда пешков изо рта его выпускает, рукой работая быстро, и произносит негромко, но чтоб сквозь шум воды слышно было: — давай, ванюш, кончишь для меня? — и ваня срывается, изливаясь с громким стоном, пока серёжа язык подставляет под капли белёсые. член опадающий вылизывает, чмокая головку напоследок и отодвигается, за бёдра ванины держась, пока тот глаза прикрывает и дышит тяжело. а когда в себя приходит ладонью своей чужую накрывает, пальцы переплетая, и улыбается. моются вместе и в кровать одну заваливаются, как будто так и надо. и плевать, что там ярик с лёхой подумают. потому что нет уже никакой обречённости, нет грусти и горечи, как прошлым летом. сейчас по-другому всё. потому что в телеге добавляют друг друга утром, чтоб не забыть. потому что в объятиях чужих так тепло просыпаться, что вставать совсем не хочется. лёха с яриком привыкают уже, что соседи их в одной кровати спят все оставшиеся дни. а они просто не могут себе большего позволить, поэтому довольствуются хотя бы такой близостью и поцелуями редкими украдкой, что кажется в разы интимнее всего, что у них могло бы быть. а когда на дискотеке последней врубается «наше лето», переглядываются многозначительно, вспоминая, как танцевали под неё год назад, и оба думают, что сейчас лучше намного. хоть и не могут ребят бросить и уединиться где-нибудь, но оба понимают, что успеется ещё, и от этого спокойно так на душе. ребята в последний день им сюрприз устраивают, открытки рисуя с благодарностями, лучшими вожатыми называют, и ваню это трогает почти до слёз. говорят, что скучать будут и на следующий год приедут ещё обязательно, и ваня думает, что ещё раз вожатым точно поедет. грустно становится в автобусе, на котором вожатых всех на вокзал отвозят, но ладонь серёжина, на бедре лежащая, успокаивает. а потом он вкидывает вдруг, что в москву думает переехать — всё равно не поступил ещё никуда, потому что ебланил весь год, не зная, куда податься. думает, что в москве придумает, чем ему вообще по жизни заниматься. ваня в ответ улыбается, в плечо чужое носом утыкаясь, говорит, что ждать его будет. и не пугает уже ни расстояние, ни разлука неизвестно на сколько. ничего не пугает, когда руки в замок соединены, и сердца гулко бьются в унисон. когда понимают оба, что друг от друга отцепиться уже не смогут, даже если захотят. когда даже отношения на расстоянии на первое время отличной перспективой кажутся, а не разочарованием. когда серёжа шепчет в волосы чужие то, что уже год как где-то под рёбрами у себя держит, оберегая трепетно: — люблю.