Ведьмы

Глава 3. Анжела и Криста остались при винтокрыле. Остальные же с утра отправились в путь. Часть пути им было по дороге, дальше стежки расходились. Андромахе и Гексе нужно было двигаться к живущему в одиночестве Андрону, Стелле с Марой – в село по душу Михея. Перед тем, как разойтись, все четыре встали в круг и станцевали боевой танец. Стелла и Гекса были в момент танца невообразимо прекрасны, и глядя на них, Мара в какой уж раз проклинала свою склонность к рефлексии, не позволяющую незамутненно отдаваться чувствам. На лице Андромахи взгляду Мары была заметна некая скука. Ритуалистика, пронизывавшая Сестринство – все эти – будь готова! – всегда готова! – и очаровывавшая ведьмийскую молодежь, старшим иногда немного надоедала. К тому же, думала Андромаха, великое дело – зарезать двух мужланов, стоит ради этого боевой танец исполнять? Это – не рейд свободы, из которого неизвестно, вернешься ли живой. За последние годы криптии в этих краях стали делом совершенно безопасным, поэтому, обойдя село и изучив обстановку, Стелла приняла решение. Лучевой пистолет и свои рюкзаки мы оставим в лесочке, а на дело пойдем ночью, как и подобает по правилам, с одними ножами. Впрочем, кроме ножа, Стелла оставила при себе аркан и несколько увесистых металлических шариков, метать которые она умела мастерски. Дом Михея был первым от леса, поэтому план был прост – дождемся темноты, проберемся к дому, подождем, пока он выйдет (а он не может не выйти, когда залает собака) и вся недолга. Пока что полежим в лесочке, на опушке. Уже темнело, когда на дороге, ведущей в лес, показалась идущая быстрым шагом девичья фигурка – и с этого момента. все пошло не по плану. Как уж там писала Софья Андреевна Толстая в своем великом романе «Война и мир» - Первая колонна марширует, вторая колонна марширует… Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить. Девушка, пришло в голову Маре, как будто сошла с картинок 19 века – тоненькая, хрупкая, в косынке и платье – как в таких платьях человечицы ходят, ногам неудобно - и с узелком на палке. Она уже почти дошла до леса, как вдруг откуда-то из кустов наперерез ей выскочил мужлан – как мы его не заметили? - Стой, блядь, курва, сука, шалава, блядь! Куда намылилась, блядь! Лицо Стеллы исказилось доподлинной раскаленной ненавистью и она дала знак Маре – будь готова. - От отца родного бегать? От родного отца? Я тебе, я тебя! Таня – а это была она – остановилась и срывающимся голосом ответила: - Не вернусь я, тятенька! Не отец Вы мне, а изверг, мучитель и тиран! – почему она говорит на языке плохих мелодрам 18 века? – подумалось Маре. - На отца родного так? Это про отца так? Да я тебя! - Убивайте! Не поддамся Вашему окаянству! – срывающимся голосом повторила Таня. - К ведьмам захотела? Будут тебе твои ведьмы! – начал замахиваться для удара Фрол Лукич… …и это были последние в его жизни слова… …потому что Стелла, тихо сказав – да, будут – метнула увесистый шарик, а рука у нее была тяжелая… …и Фрол Лукич, схватившись за голову, стал валиться на землю… Стелла и Мара выскочили из леса к девушке. - Сказал - будут тебе твои ведьмы – значит, будут, - рассмеялась Стелла. Девушка дрожала от разнонаправленных чувств и Стелла, прижав ее к себе, говорила всякие нежные слова. Мара, хотя и была рефлексирующей интеллигенткой, поняла, что контроль за полем действия сейчас – на ней, и стала - вся внимание, замечая и то, что происходит в селе (а там залились лаем собаки), и то, что происходило перед самой Марой. Стелла протянула девушке свой нож и, указывая на лежащего без чувств Фрола Лукича, приказала: - Бей. Девушке взяла нож и неумело ударила, тело ее отца дернулось, лицо девушки исказилось той же ненавистью, которая была у Стеллы и других Сестер, пришедших в Сестринство самостоятельно, и которой не было у взятых по Забору. Девушка зачем-то продекламировала: - Злодей, злодеев всех лютейший, Умри, умри же ты стократ. Мара знала и любила поэзию древних времен, но откуда это, не знала и она. - Не так. Смотри, как надо. Стелла взяла руку девушки, продолжавшую держать нож, в свою, и, направляя ее руку, чиркнула ножом по горлу Фрола Лукича. Забилась кровь. - Пей кровь, - приказала Стелла.- Кровь пей. Делай, как я, С перемазанным кровью лицом она показалась Маре прекраснее, чем была когда-либо. Они стояли друг напротив друга, Стелла и новенькая, обе с перемазанными кровью лица – впрочем, Мара не удержалась и тоже отведала крови – смотрели друг на друга и Стелла спросила: - Как твое имя? - Таня. Татьяна. - Нет, так не годится. Теперь будешь… - Стелла раскачивалась, отдаваясь на волю стихий, которые должны назвать имя… - теперь будешь Нава. Мара поняла, что она присутствует при чуде – чуде рождения человечицы. Человечица рождается не тогда, когда рождается биологическое существо, а тогда, когда это биологическое существо становится частью Сестринства. И Приемница – та, кто принимает в Сестринство и дает имя – важнее матери. Стелла расстегнула рубашку и обнажила груди: - Грудь целуй. Нава растерянно хлопала глазами. - Делай, как она говорит. Мы потом все тебе объясним, - мягко пояснила ей Мара. Нава робко дотронулась губами до стеллиной груди. - Не так. Сосок сожми. Можешь укусить. Вот, теперь правильно. - Теперь ты станешь одной из нас, - торжественно изрекла Стелла, и уже по-другому, устало и нежно: - Ты у меня первая… …Запрет на межполовые связи и, ergo, на деторождение был главным принципом Сестринства. Комплектовалось оно так же, как в свое время корпус янычар. Девочки либо похищались во враждебных землях, либо отбирались по Забору в землях подчиненных, либо приходили сами и оттуда, и оттуда. Поэтому отношений биологического родства между Сестрами не было. Но, как писала Вождиня, родство по крови – ничто перед родством по духу. Сестринство никоим образом не было тоталитарным обществом убогих либеральных страшилок, состоящим из атомизированных индивидок. Оно было пронизано множеством социальных связей, организаций как по профессиям, так и по более тонким и сложным критериям – все эти Клятвы Верности, Приемницы и Принятые, дружбы, любови и посестринства – а как писала Вождиня, любовь – лишь высшая степень дружбы и ее, любовь, не делят, а множат. Ритуалистика всех этих родств по духу неожиданным образом иной раз воспроизводила отношения старого мира с его родством по крови. Для Принятой в Сестринство Приемница – та, кто давала имя – заменяла мать и была ближе матери – отсюда и обряд сосания груди при Принятии, который только что проделала новоназванная Нава… Стелла и Нава, не отрываясь, смотрели друг на друга, и дальше началось нечто, чего никогда не было не только у Навы, попавшей без переходов в совершенно другой мир, но и у много повидавшей Стеллы. Стелла почувствовала сильное головокружение, и вдруг ее душа оторвалась от тела, каким-то образом переселилась в тело новенькой, и увидела мир глазами последней. Чужой опыт, чужие впечатления покрылись душой Стеллы и были забраны ею, что в них было и что с ними делать, она пока не знала, но знала, что придет время, и она сделает их своими. Она смотрела на себя глазами Навы и была ими обеими сразу – и Стеллой, и Навой. И точно такое же, она знала, было с Навой. А потом их души полетели в бешеном танце, и стали сливаться в одну душу… Обе стояли бледные-бледные. Наблюдавшая за ними Мара дернула их обеих за руки – мол, хорошего понемногу. - Что это было? – спросила Стелла. - Поздравляю. Контакт Третьей Степени. Нава не понимала почти ничего из происходящего, Мара погладила ее по щеке: - Ты все узнаешь – дай только срок. Отношения между незнакомыми друг с другом сестрами представляли обычно уровень Контакта Первой Степени, что на понятном читателю нашей эпохи языке представляло аналог боевого товарищества и тесного содружества. При большинстве дружб, любвей, посестринств и даже Клятв Верности дело ограничивалось Контактом Второй Степени – очень условным аналогом очень большой любви и очень тесной дружбы в старом мире. А вот Контакт Третьей Степени с его взаимопроникновением душ был редкостью. Даже у много пожившей Лилит такое было только с двумя человечицами. Она надеялась, что третьей станет Мара – любимая ученица, но все их психологические эксперименты в этом направлении пока что не удавались, и от этого Мара чувствовала себя иной раз глубоко ущербной. Да и у Стеллы такого никогда не было. До сих пор она любила щедрой товарищеской любовью все Сестринство, почти не выделяя никого из Сестер. Стелла была уставшая, счастливая – такими, говорят, в старом мире бывают женщины после родов - и на некоторое время совершенно оторвавшаяся от ситуации времени и места – начинающаяся ночь, глухое село, гавкающие собаки, странные шумы, потенциальные угрозы. Она положила руки на плечи Навы и сказала: - Ну, девочка, сплелись наши судьбы одной веревочкой. Теперь я – буду ты, а ты – будешь я. Ей хотелось говорить, расспрашивать, слушать и ласкать, хотя остатками рационального сознания она все же понимала – что не время и не место, все потом. Нава тоже была счастливая-пресчастливая, хотя не понимала практически ничего. Одна Мара сохраняла трезвую голову и глядела по сторонам, готовая к любой неожиданности. Неожиданность появилась в виде бегущей по дороге грузной бабы, оравшей: - Фролушка, касатик, да забей ты на эту суку беспутную! Блядь – она и есть блядь. Мара поняла, что угрозы баба не представляет, и даже наоборот, ее поведение было достаточно забавно. Баба была настолько увлечена своим ором, что даже не сразу оценила картину: на опушке – труп мужа, падчерица с перемазанным кровью лицом и в обнимку с девицей с голыми сиськами и тоже перемазанным кровью лицом и – что страшнее всего - в жуткой ведьмовской форме – темно-зеленой рубашке и штанах. А рядом – вторая девица в ведьмовской форме. Кое-где в деревне – заметила Мара – стали проявляться признаки жизни, тусклый свет в оконцах изб. Баба почти споткнулась о труп мужа и только тут увидела, что произошло. После этого она заорала еще жутче: - Ведьмы! Ведьмы! Убили, ироды! – Мара заметила, что свет в оконцах стал гаснуть. – Фролушка, касатик, родненький! На кого ты меня оставил, на кого ты меня покинул! Не боюсь я! – она полезла на Мару. – Все боятся, а я не боюсь! Мара решила, что достаточно понаслаждалась зрелищем – и ударила. Не сильно, не насмерть. Баба свалилась кулем. Мара в школе изучала не только историю и поэзию, и хотя во всяких там спортивных состязаниях не участвовала и участвовать не собиралась, но то, что считала необходимым знать, знала хорошо. Наконец-то пришедшая в себя после Контакта Третьей Степени Нава смотрела широко открытыми глазами. Мара пояснила ей, указывая на свалившуюся рядом с трупом мужа навину (точнее, танину) мачеху: - Баба. А как уж там Вождиня писала: нет никого прекраснее женщины, нет никого омерзительнее бабы. Даже мужло – не столь мерзки. Впрочем, очухается – ее счастье. Стелла возвращалась в реальные место и время. Погладив Мару по руке – молодец, мол, все правильно, Мара зарделась от похвалы, она спросила Наву: - У тебя дорогие люди здесь есть? - Братик Ваня. 4 года ему. Разъяснять сходу, что хуемрази не могут быть дорогими людьми, Стелле почему-то не захотелось, она задумалась и спросила Мару: - Может, возьмем с собой? В геи отдадим. Мара покачала головой: - Не берут в таком возрасте в геи. Туда только тех берут, кто сам приходит. - Ладно, как подрастет немного – снова сюда прилетим и заберем. Геем будет. А гей – это все же не мужлан, - утешила Стелла Наву. Когда сама Стелла в свои 10 лет ушла в ведьмы, никого и ничего дорогого сердцу она не оставила. - А что с Михеем сделаем? – вспомнила о цели визита в село Мара. - Михей – добрый, - не совсем к месту сказала Нава. Стелла задумалась и приняла решение: - А пусть себе живет! Мара совершенно не была жестокой человечицей, поэтому возражений у нее не было. Услышав крик фроловой Авдотьи про ведьм, село как будто вымерло. Трусость мужиков и баб Дальней Периферии вызывала крайнее отвращение Сестер, сызмальства воспитанных в мысли, что достойная жизнь – лишь на грани со смертью. Иранцы хотя бы были достойными врагами. А эти… -А давайте позабавимся, - предложила Стелла. – По селу пройдем. С головой этого. Отрезав голову Фрола Лукича, искупившего много грехов своей жизни жуткими обстоятельствами кончины, Стелла спустила рубашку, закатав ее вокруг пояса. Вслед за ней то же самое сделала и Мара. Глядя на груди Стеллы и на свои грудки, Мара начала предаваться очередному приступу самоедства, Стелла поняла, обняла ее, прижала к себе, поцеловала долгим поцелуем в губы и сказала: - Помнишь слова Вождини: важны не груди, важно сердце, бьющееся под ними? Глядя на них, Нава расстегнула платье и спустила его верхнюю часть до пояса. Под платьем был самодельный лифчик - оказывается, в этих краях они еще встречались. Стелла легким движением ножа перерезала тесемки: - Забудь. И нежно добавила: - До винтокрыла дойдет – там несколько запасных комплектов формы. Приоденем тебя. А как откормим потом – будешь ведьмочкой всем на загляденье. Идя по селу, Стелла, Мара и пытавшаяся делать все, как они, Нава, размахивая окровавленными ножами, орали на все голоса и скандировали: Мы – есть! Мы – власть! Мы – месть! Мы – страсть! Мы – страх! Мы – гнев! Мы молимся культу огней! Кто отважный? Кто нас поборет? Шествие завершилось у дома отца Евграфа, через забор которого Стелла перекинула голову Фрола Лукича… Нагнав ужас, память о котором будет держаться в селе долго, ведьмы исчезли в ночной тьме. Им нужно было забрать рюкзаки, и дальше, не спеша двигаться к винтокрылу. Рюкзаки были там же, где их и оставили, Стелла предложила несколько часов вздремнуть. Как Нава не умерла от всех переживаний этой ночи – могло казаться чудом. Впрочем, потом Стелла не раз говорила ей: - Значит, любовь моя, в тебе изначально было что-то наше, ведьмийское. Но это будет сказано потом. Пока что же Стелла уселась рядом с Навой, обняла ее, стала ласково гладить по волосам и шее и предложила: - А давайте, когда все к винтокрылу вернемся, еще раз оргию устроим. - Оргия – это как? – спросила Нава. - Оргия – это прекрасно! – рассмеялась Стелла. Кто слышал ее смех, не мог забыть его никогда… Среди ритуалов Сестринства оргия занимала важнейшее место. То, что постороннему наблюдателю могло казаться примитивной лесбийской групповухой, было важнейшим средством спайки коллектива. В правильно проведенной оргии исчезало ощущение отдельного тела и отдельной души, было уже не различить, где чья нога и рука, тела и души (а душа, как писала Вождиня, лишь функция тела) сливались в одно тело и душу. Мы – Сестринство, мы – одно целое. И это не имело ничего общего с антитоталитарными страшилками. Жили и умирали легко, свободно и радостно. Антиутопия Сестринства была сильна сторонами, заимствованными у утопии… - Идем к нам, - предложила Маре Стелла. Все три легли, обнявшись. И вдруг Мару кольнуло в сердце: - С Гексей беда. С моей Гексюшкой, с Гексенком. Но в наличие у себя интуиции Мара не верила, поэтому проигнорировала тревогу. - Что с ней случиться? С ней – Андромаха, а против них – один мужлан….