Ведьмы

Глава 6. Телега на педалях, на которой они направились за Навой и Кривым, сохранилась с давних времен. Такие телеги массово производили еще уцелевшие умельцы в 2070-2080-е годы, когда в стремительно дичающем после длившихся много десятилетий войн регионе стало сокращаться, пока не иссякло вообще, горючее и электричество, и автотранспорт более ранней эпохи стремительно превращался в бесполезный металлолом. Андрон и Гекса, чередуясь, крутили педали, Стелла и Мара шли рядом, иногда запрыгивая на телегу. Грузоподъемность телеги была маленькая и скорость – тоже. Они были еще далеко от поляны, где оставили Наву с Кривым, когда Стелла услышала голос Кривого, поющего: - Из-за острова на стрежень, на простор речной волны… Стелла облегченно вздохнула. Предчувствие не обмануло – ничего плохого не произошло. Когда они выехали на поляну, Кривой уже заканчивал пение: - И за борт ее бросает в набежавшую волну… Рядом, у потухшего костра, лежала Нава и смотрела на него. - Хуемразь был твой Разин, - сказала Кривому Стелла. – Зачем бедную девушку утопил? Апокрифическая история с утоплением Разиным княжны проходилась во всех школах Сестринства как пример дискриминации женщин в мрачные времена. - Так ради товарищества же, - заступился за любимого исторического героя Кривой. - Принимай он в это товарищество женщин, цены бы этому товариществу не было бы, - ответила Стелла. - Принимай ваше Ведьминство мужчин, и ему бы цены не было. Стелла не нашлась, что ответить, и Кривой сказал о другом: - Мы тут всю ночь, чтобы зверье разогнать, костер жгли и песни пели, чтобы страшно не было. Стелла отвела в сторону Наву, положила ей руки на плечи и стала смотреть глаза в глаза. Андрон между тем спросил Кривого: - Что, брат, и ты в плену у прекрасных дам? - Это он меня в плен взял, - ответила за Андрона Гекса. Она не была голой, но перед выездом она за Кривым и Навой оделась в форму, как человечица, умеющая не путать дело с бездельем. - Ну, раз ты такую очаровательную ведьму в плен взял, как честный человек женись, - смеялся Кривой Андрону. – Не век же тебе по земле бобылем скитаться. - Для мужа жена, как для бога сатана, - ответил древней поговоркой Кривой. - Ну вот, и будет тебе сатана. Стелла вернулась к Кривому, села рядом и взяла за руку. - Я уже успел соскучиться, - сказал он ей. - Я тоже – просто ответила она. – Сейчас мы отвезем тебя к Андрону, полежишь у него, пока не прилетит спасательный винтокрыл. Мы заберем тебя, вылечим и я… …и ты родишь от меня детей – по-своему закончил мысль Кривой. - Ты – обычный похотливый хуемразь, - рассмеялась Стелла – И почему ты мне так понравился? Гекса и Андрон стали осматривать ноги Кривого. Он стискивал зубы, чтобы не стонать от боли при неудачном движении. Потом они обсудили ситуацию. Они представляли разную медицину – Гекса – самую развитую в тогдашнем мире медицину Сестринства, пусть и на уровне, усвоенном любознательной школьницей, Андрон – обрывки медицины 20-начала 21 веков, полученные из «Справочника фельдшера» советских времен и других случайно попадавших в руки старых книг вперемешку с возродившимся знахарством. Тем не менее, к общему выводу они пришли. Все было не так плохо, как казалось. Лекарств из походных аптечек Сестер хватило бы, чтобы предотвратить возможные осложнения. Дальше – покой и медленное срастание костей. Через полгода, если эти полгода делать все правильно, больной начнет не только ходить, но и бегать. Даже забирать на винтокрыле не нужно, отлежится у меня. - Нет уж, - рассмеялась Стелла – Он – мой. Слышишь, я решила бессрочный отпуск взять, чтобы быть с тобой, пока тебя лечат. Кривой уже освоился со своей дальнейшей судьбой. У него было такое же отношение к смерти, как и у Сестер, именно поэтому Стелла нашла в нем родную душу. Неинтересно жить, если боишься смерти. А Кривому жить было интересно. Этот интерес к познанию жизни в те мрачные времена стал крайней редкостью на Дальней Периферии. Сражаться со Стеллой он не собирался. Найду способ умереть сам перед этим. Зато напоследок понаблюдаю Ведьмино царство, узнаю изнутри, как устроена эта вражья сила. Правда, знание некому передать, ну да ладно. Все равно интересно… Наконец, Кривого погрузили на телегу, он застонал, Стелла спросила: - Больно? - Ничего, терпи, казак, атаманом будешь. Это батя мне в детстве любил говорить. А я малой был, про казаков и атаманов не знал еще, и мне слышалось: - Терпи, коза, а то мамой будешь. Все расхохотались: - Да уж, - сказала Стелла, - мерзче, чем мамой быть, ничего не бывает. Мара, проявляя искреннюю ортодоксальность, вставила: - Сексистская пословица, типичный образец дискриминации женщин в древнюю эпоху. - Уж скорее не женщин, а коз, - парировал Кривой. Все снова расхохотались. - Так тебе больно? – повторила вопрос Стелла. Кривой посмотрел на нее и сказал: - Больно или не больно мужчине, любимая женщина знать не должна. А то сочтет за слюнтяя – и разлюбит. - И когда я тебя полюбить успела? - Когда увидела, что я – такой же, как ты, - после паузы ответил Кривой. На самом деле действие обезболивающего проходило и он всей силой воли сдерживался, чтобы не стонать… Наконец, тронулись в обратный путь. Дел в ближайшие дни, до прилета спасительного винтокрыла, было много. Нужно было вырыть неглубоко закопанные останки несчастной Кристы и вместе с телом Андромахи предать их огню. Нужно было забрать из схрона, где разбойнички хранили свои запасы, еду и прочую, как сказал Кривой, мелочишку. И нужно было отрегулировать ситуацию в селе. Обосновались у Андрона – у кого же еще? Стояли прекрасные летние дни, теплые, но не жаркие. Стелла, Мара и Гекса, как и следовало ожидать, разгуливали голышом. Нава заставила себя делать так же, хотя сперва ей было жутко стыдно. Вообще мир Сестринства, который она узнавала все больше, очень отличался от ее представлений о нем, навеянных романтической литературой 18-19 века. Но мир, из которого она бежала, был настолько дремуч и мерзок, что жуть нового мира ее не пугала. Она получила форму Кристы, висевшую мешком на ее худеньком тельце. - Ничего, - гладила ее Стелла по выступающим ребрышкам – мы тебя откормим, натренируем, самые красивые девушки влюбляться будут. Стелле Нава была предана безоговорочно и смотрела на нее с обожанием. Гекса держалась несколько в стороне – слишком много ей приходилось возиться с Кривым, да и хозяйство во многом было на ней, а вот Мара общалась с Навой много. У Мары были как социологические познания, так и педагогический талант, и знания о своем новом мире Нава в те дни усваивала в основном от нее. Сама же Нава рассказывала Маре то, что знала, из древней литературы 18-19 веков. Кое-что из этого было неизвестно не только Маре, но и крупным ученым Сестринства. Не все старые книги дошли до Сестринства после катастроф 21 века. Достаточно разложившиеся останки Кристы и уже начавшее поддаваться тлению тело Андромахи предали огню на следующий день, когда взошла Луна – как и подобает. - Не черви, огонь заберет вас! Не прахом вы будете, а небом, - сказала то, что нужно было сказать, Стелла, и два раза выстрелила в воздух. Когда костер остыл, часть пепла Стелла отсыпала в медальон, чтобы отдать в Пантеон павших на Лесбосе, другой же частью Сестры натерли свои тела и даже съели по горсточке. Стелла была сторонницей умеренного направления концепции о необходимости поедать тела павших Сестер, чтобы они растворились в коллективе. - Изуверки, какие же изуверки, - сказал Андрон Кривому. Оба наблюдали обряд похорон. - Ты не находишь, что по-своему они прекрасны? – ответил Кривой. - Чем? - Лица у них одухотворенные… - Вина бы, - сказала Стелла. У Андрона были какие-то настойки – какой он без них лекарь, это было совершенно не то, что пьют в память Павших Сестер, но другого не было. Затем Сестры сидели у потухшего погребального костра, Стелла вспоминала бои в Междуречье и то, как Андромаха помогла ей справиться с четырьмя свирепыми иранцами, а Мара читала вслух свою любимую «Смерть пионерки» - произведение древней раннесоветской культуры, вошедшее в культуру Сестринства и обожаемое всеми юными Сестрами. А потом Стелла приказала отнести Кривого в дом, где он и Андрон должны были до утра сидеть (Кривой – лежать) не высовываясь. - Мы тут погребальную оргию проведем, - объяснила она. - А что, даже краем глаза нельзя глянуть? – начал возмущаться Кривой. - Хуемразям, которые даже случайно увидел оргию, выкалывают глаза, - спокойно пояснила Стелла… Для Навы это была первая оргия – и она ей понравилась…. Нет «я» и «ты». Все мы – одно целое. Сестринство… В схроне разбойничков было много самогона –какие же разбойники без него? Сестры собирались его вылить, но Андрон сказал, что самогон пригодится для медицинских целей. Кроме сухарей, сушеной рыбы и сала было много чая – откуда он в этих краях вообще взялся? - Любят его по старой памяти вольные люди. Насыпят полкружки чая, зальют кипяточком и пьют по глотку, пуская кружку по кругу. У вас – оргии, а у нас – вот это. Чифир называется – рассказал Кривой. Мара с ее интересом к этнографии запомнила и обычай, и его название. Было немало золотишка. Экономика Сестринства была нерыночной, поэтому Сестры хотели было оставить его, где лежало, но Кривой пояснил, что в краях дальше к югу золото стало всеобщим эквивалентом, поэтому, если вдруг, упаси Разин, спасительный винтокрыл не прилетит, золото пригодится при пешем походе. Были кольца, серьги и прочие побрякушки, которые в старые времена хуемрази заставляли одевать своих рабынь, чтобы продать их подороже другим хуемразям. Гекса, смеясь, надела на пальцы одной руки четыре, а на пальцы другой – три кольца. Мару замутило, и она пресерьезно сказала: - Гекся, если ты немедленно – слышишь, немедленно – не снимешь эту гадость, я с тобой поругаюсь. Гекса сняла кольца, обняла Мару и стала успокаивать: - Я же не всерьез. Неужели ты думаешь, что это все могло быть мне нужно? - Помнишь, в школе проходили? Как в старые времена хуемразь надевал на палец женщины золотое кольцо – и она на всю жизнь становилась его рабыней. Я как это все на тебе увидело – аж затряслась – станешь ты рабыней семи хуемразей сразу. Было много странных бумажек непонятного назначения. - Что это? – спросила Стелла Кривого. - Деньги это, - ответил Кривой. – Были когда-то деньгами. Стелла вспомнила, что да, в школе слышала про бумажные деньги. - Зачем они вам? Кому сейчас эта бумага нужна и для чего она нужна? - Вот и я своим орлам говорил. Куда там! Бандиты мы, нахуй, бля, или не бандиты? А какие же, нахуй, бля, бандиты без денег? Экономика натурализировалась, и если в Сестринстве произошел переход к натуральному хозяйству на высокотехнологическом базисе, то в регионе, где гулял со своими разбойничками Кривой, восстановилось примитивное натуральное хозяйство, а дальше к югу существовал меновой обмен. - Вы бы лучше полезными предметами запасались, - с опозданием стала учить Кривого Стелла. С полезными предметами было негусто. Имелось несколько девайсов 2020-х годов (мы их в городе в подвале нашли, - пояснил Кривой), но все они, естественно, давно уже были металлоломом и ремонту не подлежали. - Встречал я лет 15 назад старичка, ему уже под 100 лет было, умер с тех пор, поди. Я говорит, когда-то компьютерным мастером был, в молодости. А кроме меня во всей округе даже и людей, которые знают, о чем это, не осталось. Стелла иррационально надеялась, что в схроне Кривого может найтись грузовой робот, но его, естественно не было. Зато были иголки, нитки, точила для ножей и т.п., как говорил Кривой, «мелочишка». Все это было полезно, но ожиданий не оправдало. С оружием тоже все было плохо. Пистолет в банде (ну, или в отряде) был только у самого Кривого. Это была переходная эпоха, когда на Дальней Периферии сложное оружие древних времен делать уже разучились, и оно попадало сюда лишь с юга, и чем дальше на север, тем его было меньше. Изготавливать же луки, копья и т.п. примитивное оружие только еще учились. Несмотря на гибель товарищек, собственную сложную ситуацию, не оправдавший надежды схрон и т.д. первые дни совместного проживания у Андрона были хорошим временем. Все отдыхали и приходили в себя. Кривой рассказывал Стелле о себе. Он был сыном сельского учителя – одного из последних уцелевших в этих – ну, не совсем в этих, несколько дальше на юго-восток – краях интеллигентов. У отца были бумажные книги – их можно было читать даже после того, как из-за исчезновения электричества все электронная техника стала металлоломом. Тогда-то Кривой (еще не Кривой) и прочитал две советские книги о Степане Разине, ставшим для него образцом для подражания. Четверть века назад, когда ему было 15, они с отцом отправились за 100 километров – тогда еще не все говорили «версты» - случайно узнав, что в одном из почти обезлюдевших городков есть заброшенная библиотека, которую местные еще не успели растащить на топку печей. А вернулись они на пепелище – потому что их село было сожжено с воздуха винтокрылами ведьм. Погибли мать и маленькие сестры. Отец Кривого пережил катастрофу, но сильно сдал и умер всего через два года. Отмщение ведьминому царству стало для Кривого смыслом жизни. Он пошел в отряд Максима Епифанцева – одного из последних атаманов вольных людей, строившего большие политические планы и мечтавшего о народном восстании против ведьм. Вроде бы, Епифанцев даже сумел каким-то образом связаться с иранцами – враг нашего врага – наш друг. Связи с иранцами не помогли. Отряд Епифанцева был уничтожен, а сам Епифанцев исчез в никуда – по слухам, пришел к выводу, что борьба земным мечом бессмысленна, и стал отшельником в чащобе. Кривой (он тогда уже потерял глаз и получил это имя) сдаваться не хотел. Но отряды вольных людей все больше превращались в обыкновенных бандитов, грабящих всех, кого можно, хотя и грабить было уже почти нечего. Кривой все понимал, но ему оставалось либо последовать примеру Максима Осиповича, которым он в юности восхищался так же, как сейчас Мара, Нава и Гекся восхищались Стеллой, либо, по его словам, попробовать выковать меч из дерьма. Он выбрал второе, зная, в общем-то, что это бесполезно. Живи он в другую эпоху, Кривой вошел бы в историю и в народные песни, но он жил тогда, когда любые подвиги были бесполезны и бессмысленны. Он просил Стеллу рассказать о себе, она отшучивалась: - Перед тем, как тебя убить, я обязательно все расскажу. Настаивать он не стал. Мара пыталась спорить с ним, отстаивая правильность идеологии Сестринства, он смысла в этих спорах не видел и обычно отшучивался, впрочем, иногда сдержанно и вежливо пытаясь что-то объяснить. Как-то раз Мара стала доказывать, что все мужланы – твари. - Люди они, а не твари. Плохие, покалеченные, запуганные, изуродованные, - вами же – но люди, - очень вежливо начал ответ Кривой. Давай местных возьмем, кого я знаю. Фрол Лукич с его Авдотьей – да, тварь. Не спорю. Но он один такой был здесь. Демьян, что на авдотьиной двоюрной сестре женат, под Фролом Лукичом ходил, его боялся, от страха пил много. Сейчас того не стало – глядишь, вздохнет вольнее, пить меньше будет. Кузьма? Правильный, мирской человек, только своей женой истрепанный. Я – она ему – как что не по мне, на тебя ведьмам донесу. Вздорная она. А он любил ее когда-то сильно. Оттого жалеет. Гордей? Добрый, но слабый человек. У него первые две семьи ваши сестрички со своих чертокрылов огнем спалили – сперва одну, потом вторую. Как же тут не испугаться? Он здесь появился, когда ему уже за 50 было, подобрал сиротку, потом женился на ней, детей у них пятеро. Михей? Хороший человек, только детей у него семеро, всех кормить надо. Потому и боится – не за себя, за детей. Забубенновы? Тупые, работящие, богобоязненные мужики, силы – как у быка, а ума – как у курицы. Церквушку отцу Евграфу отстроили, на все службы ходят, за бабкой Полиной и бабкой Галиной ухаживают. А бабкам тем столько лет, что они уж и сами не помнят. Совсем из ума выжили, под себя иной раз ходят. И друг друга терпеть не могут. У меня, говорит, было больше лайков в инстаграмме. – Зато у моих селфи репостов было больше! Столько хороших людей погибло, а бабки эти – как заговоренные. Хуже любой вашей ведьмы, уж ты прости. Не люблю я Забубенновых. Но люди они, а не твари. Да и отец Евграф. Его село сестрички ваши тоже спалили, когда ему 7 лет было. Вот и боится вас до жути. Боится и ненавидит. Вам такие нужны – мол, пусть ненавидят, лишь бы боялись…. Я уж про Андрона не говорю. В другом мире хорошим ученым стал бы. А сейчас велосипеды изобретает – Мара не поняла, - присказка такая давно была, отец мне говорил. Открыл, видите ли, что бога нет, есть природа и ее законы. Да 200 лет назад это любой советский школьник знал. Да и мои орлики-соколики… Вован этот, как уж там Стелла сказала, да будет земля ему камнем, когда они Кристе вашей живот разрезали и кишки выпустили, дружки его хотели ей еще глаза выколоть, а он им: - Нехуй, бля, над сучкой зря выебываться. Ей и так хуево. Паскудные люди, очень паскудные. Но люди… В свою очередь Кривой расспрашивал Мару и Стеллу о Сестринстве и постепенно у него в уме складывалась картина ненавистного ведьминого царства. Спокойно, без цели переубедить, он подвел итог: - Вы же, сволочи, лучшие идеалы человечества испоганили. Как уж там ваша Вождиня писала: коммунизм – для человечиц, капитализм – для тварей. Коммунизм – он для всех людей, иначе – какой он коммунизм? Обыкновенное рабовладение. Спарта. - Мы – Спарта и Афины, - отвечала Мара. Сестринство по-прежнему было для Кривого ненавистным врагом, тем более ненавистным, что победить его сейчас было невозможно, но и Стелла, и ее соратницы становились для него своими. Общность отношения к своей жизни и своей смерти перекидывала мост через пропасть ненависти. И с ними можно было говорить на равных, как он раньше мог говорить только с отцом и с Максимом Епифанцевым. Гекса много общалась с Андроном. Она знакомила его с новейшими достижениями физических наук, и он, к немалому ее удивлению, усваивал их на удивление быстро. Кроме этого, она, даже не особо таясь от других Сестер, заигрывала с ним – но к ее загрываниям он был равнодушен, и это еще больше ее раззадоривало. В оправдание Гексы можно сказать, что заборки – Сестры, взятые маленькими девочками в Сестринство по Забору – аналогу налога кровью, каким пополнялся корпус янычар, обычно не относились к мужланам с той ненавистью, которую испытывали доброволки, пришедшие в Сестринство сами в относительно сознательном возрасте, Сверх того, в Средиземноморье похожих на людей мужланов жило много, и это создавало у сестер, живших в Средиземноморье, а не на окраинах, иллюзию, что мужлан – почти разумное существо. Андрон был почти местным, его родное село было уничтожено 20 лет назад – ему тогда было 15 – во время Великих Зачисток, окончательно опустивших этот регион в раннесредневековую дикость. После этого он долго скитался по миру, удовлетворяя свою страсть к познанию чтением случайно найденных в развалинах книг, а года полтора назад вернулся сюда и поселился в одиноко стоящем заброшенном доме, по его собственной версии, почти 100 лет назад бывшей даче некой А.В. Сыромятниковой, то ли писательницы, то ли литературоведа первой половины 21 века. Гекса не упускала случая мимолетно прижаться к Андрону своим упругим телом, но тот то ли и вправду не замечал, то ли делал вид, что не замечает. Мара все замечала, но пока что страдала молча. Так страдала бы правильная советская девушка, секретарь комсомольской организации вуза, заметив, что ее лучшая подруга, умница и красавица, надежда отечественной физики собирается стать лесбиянкой. Кривой тоже все заметил и посмеивался. Раз, когда они остались с Андроном одни, он сказал ему: - Втюрилась в тебя Гекса. Ты что, не видишь? - Стар я для нее. - Об этом пусть у нее голова болит. Андрон помолчал и сказал главное: - Ты мне скажи, что она от меня получить может? Она на Марс лететь собирается, а здесь со мной плотву в озере ловить будет? Это каким же гадом я был бы, если бы так девушке жизнь испортил! Кривой понял… На самом деле, Андрону Гекса нравилась, и он не раз сдерживался, чтобы не сгрести ее в охапку и не расцеловать, но он был правильным человеком… К тому же все это должно было скоро кончиться. Через несколько дней должен был прилететь спасительный винтокрыл – и после этого жизненные пути Андрона и Гексы разошлись бы навсегда. Но винтокрыла пока что не было. В ожидании винтокрыла наши героини несколько раз наведывались в село, где многое успело измениться. Обнаружив у себя под дверью голову Фрола Лукича, отец Евграф почти обезумел и собирался, бросив все, пойти с посохом в «самые ихние Содом и Гоморру», дабы обличить дщерей Иезавели в их собственном логове. … Аки пророк Исайя Солженицын обличил большевистского царя Ирода – в бедной голове отца Евграфа все перепуталось. - На кого ты детишек оставишь, пропадут они? – вопила попадья. - Христос чему учил: оставь детей своих и следуй за мной, - в приписывании Христу не сказанных им слов со стороны отца Евграфа не было злого умысла, а были недостаток богословских познаний и глубокое отчаяние. В общем, попа село теряло. Как потеряло оно и старосту. Без начальства, как ни странно, люди зажили свободнее. Ведьмы вели себя как свойские девки, особенно главная рыжая ведьма, хотя было понятно, что при надобности они используют свои ножи без всяких мерехлюндий. На ушедшую в ведьмы Таню сельчанами возлагались преувеличенные надежды: - Ты уж, Татьяна Фроловна, замолви там за мир словечко, а мы уж отблагодарим, будь спокойна. Миру было понятно, что в большую силу у ведьм вошли Андрон и – совершенно неожиданно – Кривой. Этого последнего ведьмы собирались забрать с собой, чтобы сделать у себя большим начальством. Поэтому неформальная власть в селе перетекала к Андрону и – пока он здесь – к Кривому. Андрону эта власть не нужна была совсем, Кривой же развлекался от всей ситуации. - Всю жизнь с вами провоевал, - говорил он ведьмам, - а теперь в ваших лучших друзьях числюсь. - Твари, чего ты от них ждал, - вздохнула Стелла. - Да не твари они. Люди. Покалеченные, но люди. Таниных сестер-близняшек забрал Демьян. Увидев, что их сводная сестра вошла в силу, они стали столь же неумело холуйствовать перед ней, как прежде столь же неумело делали пакости. Ей было противно. Братика Ваню хотел забрать Андрон, но тут вмешался Кузьма и попросил отдать ему: - Баба моя отчего дурью мается? Детей нет, времени много, оттого и пакостничает. А так ей занятие будет. Неожиданным образом, жена Кузьмы, заполучив Ваню, не могла на него надышаться и действительно стала меняться к лучшему. - Школу бы открыть. Детей сколько в селе растет, а они даже читать-писать не смогут.,. - говорил Андрон. - А что, Андрон Евгеньич, и откроем, как пить дать откроем, ты не сумлевайся. Мир завсегда науке рад. - Теория малых дел в действии – посмеивался Кривой – его никто не понял. – Надолго ли этого хватит? - Теория малых дел – это что? С которой Крупская боролась? –решила уточнить Мара. - Какая Крупская? – не понял, о чем это, Кривой. - Как какая? Которая «Что делать?» написала – дайте нам организацию революционерок, и мы перевернем Россию, - а потом большевистскую партию создала. А ее заслуги потом ее муж присвоил. Так сильно Кривой давно уже не смеялся… Все это было очень мило, но винтокрыла по-прежнему не было. И надо было решать, что делать дальше. Своих в беде не бросают. Сама погибай, а товарищку выручай. На этих принципах строилось Сестринство. Однако мало ли что могло произойти… И ждать до бесконечности на месте было невозможно. Поэтому и Стелле, и другим Сестрам все чаще приходило в голову, что придется идти пешком – возможно, не так уж и долго, потому что увидим какой-нибудь другой винтокрыл – чем дальше к югу, тем они летают чаще, выстрелим из стеллиного пистолета – и винтокрыл спустится к нам. Оставался вопрос, что делать с Кривым. Стелла порывалась было взять его с собой на андроновой телеге, но Андрон категорически заявил, что этого не допустит, хоть режьте вашими ножами. Выздоровление гарантировано лишь при полном покое. - Ты поклянешься, что когда мы пришлем за тобой винтокрыл, ты полетишь на нем, долечишься и выйдешь со мной на смертный бой? – спросила Стелла. Кривой ответил: - Чтобы встретиться еще раз с тобой, я сделаю все, что угодно без всяких клятв. - Я верю, но все равно поклянись. Кривой расхохотался и начал ерничать: - Я, сын трудового народа… - но, увидев обиженное лицо Стеллы, прервался и коротко ответил: - Клянусь! Стелла встала, прошлась, и сказала: - Знал бы ты, как мне будет тебя не хватать!... - А уж как мне тебя… - ответил Кривой. Кривой ловил себя на чувстве, что Стелла и другие обаятельные изуверки стали для него своими, и он рассматривает успех их Анабасиса (в его голове всплыло старое слово из прочитанной в детстве книги о Древней Греции) как свое кровное дело. Это была эпоха, когда преданность великим идеям и большим общностям надолго сменилась на Дальней Периферии преданностью малым общностям, микроколлективам. Вера православная или народ ни на что не влияли, а вот село из десяти дворов или ватага вольных людей из шести головорезов были естественным окружением и хоть какой-то защитой для тех, кто в них входил. Для Кривого после потери его банды орликов-соколиков и перелома ног естественными общностями стали, с одной стороны, село с Андроном, Михеем и прочими, а с другой – Стелла и ее сестрички. Он привык кем-то руководить, на кого-то влиять, кого-то направлять. Банды теперь у него не было, поэтому он от скуки пытался влиять на дела в селе и вместе со Стеллой продумывал оптимальный план Анабасиса, жалея, что сам не сможет в Анабасисе участвовать. Регион он знал хорошо, гораздо лучше, чем его знали сельчане, чем дальше, тем больше терявшие представление о дальнем мире. Но чем дальше к югу, тем знания Кривого были размытее. Стелла тоже знала этот регион, но она знала его с высоты винтокрыла, тогда как Кривой десятки раз исходил его своими ногами. Поселения здесь были редки, и лишь время от времени могли попадаться такие же села на десяток дворов или одиноко стоящие хутора. По мнению Кривого, совпадавшему с имевшейся у Стеллы информацией, больших опасностей здесь быть не могло. Ватаг вольных людей, кроме уничтоженной ватаги самого Кривого, здесь давно не было. Километров в двухстах на юго-запад лежал Город – некогда губернский, а затем – областной центр. Последние остатки постоянного населения покинули Город лет двадцать назад во время Великих Зачисток, окончательно опустивших эти края в примитивную дикость. На вопрос Стеллы, стоит ли заходить в Город, чтобы попробовать поискать там всякие полезные вещи, Кривой, подумав, ответил, что не может сказать ни да, ни нет. Больших опасностей в Городе тоже быть не могло, но поиски иголок в стоге сена могли занять слишком много времени. Километров в трехстах на запад от Города была бывшая Столица. Туда Кривой категорически не велел заходить. Слишком много непредсказуемых опасностей для небольшой и почти не вооруженной группы. Поэтому было два варианта. Либо сворачивать от Города на восток, к реке Итиль, где были поселения татар и где находились несколько военно-научных станций Сестринства. Либо продолжать путь на юг, в сторону линии станций, с одной из которых вылетели наши героини. Второй путь был длиннее и опаснее. Именно на этом пути лютовала недавно образовавшаяся секта Бабобойц, главным постулатом которой было то, что для свержения с ведьминского ига нужно убивать всех женщин. Когда женщин и девочек не останется, ведьмам не из кого будет набирать пополнение, и Ведьминство вымрет само собой. После этого, по мнению Бабобойц, Господь явит чудо, и сотворит новых женщин, верных, преданных и мужебоязненных, как некогда он сотворил Еву. Еще Кривой сказал, что чем дальше к югу, тем населеннее. Соответственно по мере продвижения на юг, с одной стороны, больше опасностей, с другой – больше возможностей. Впрочем, Стелла об этом знала и сама. В общем, и Кривой, и Стелла склонялись к тому, что от Города лучше поворачивать на восток, к одной из станций на Итили. Идти решено было пешком. Нава предлагала забрать лошадей своего отца – править ими она умела – но передвижение пешком было привычнее для Сестер и незаметнее для окружающих. Все имущество отряда помещалось в рюкзаках. Чем ближе было расставание, тем больше Гексе приходили в голову мысли и планы, чудовищно противоречащие всем принципам Сестринства. В ее спутанных чувствах к Андрону, кроме иррационального полового влечения – о, Вождиня! Половое влечение к чужому полу – какое это извращение! – немалую роль играло отношение учительницы к ученику, и то, что ученик был на 15 лет старше, значения не имело, потому что ученик был талантливый. Уход из Сестринства правилами опускался. С ушедшей рвались все связи, но врагиней она не становилась. Однако уйти из Сестринства – означало для Гексы отказаться от всех грандиозных, хотя еще не вполне определившихся планов о полете на Марс, о путешествиях во времени, отказаться от родного прекрасного мира и променять его на дремучее захолустье. Что еще страшнее, ей овладевала навязчивая мысль, что мужланы – тоже люди, во всяком случае, некоторые из них. И обнародование этой еретической мысли означало для нее катастрофу. Сестринство не знало ни тюремного заключения, ни смертной казни. Вождиня завещала: даже мужлана можно (а иногда – нужно) лишать жизни, но нельзя лишать свободы. Тюрьмы развращают и растлевают как заключенных, так и тюремщиков (пардон, тюремщиц). Врагов нужно просто убивать – без всех этих тюрем, смертных приговоров, палачей и казней. С Сестрами же все обстояло сложнее. Сестра, совершившая серьезный проступок против основополагающих принципов Сестринства, вызывалась на Поединок - как правило, Сестрой, самой близкой к ней. Если Проступница побеждала, ее на Поединок вызывала другая Сестра, затем – третья и т.д. Поэтому Проступница, будь она самой великой Воительницей, была обречена. В большинстве случаев убившая Проступницу после этого вспарывала себе живот. Жить с чувством, что ты убила Сестру, пусть даже и серьезно оступившуюся, было невыносимо. И никаких палачей и казней. Сокрытие своих мыслей от Сестер противоречило этосу Сестринства и было немыслимо. Следовательно, додумав свои мысли о том, что мужланы – тоже люди, я, Гекса, не смогу не сказать об этом – сперва Маре, как самой близкой человечице, а затем – всему Сестринству. Мара будет всячески стараться переубедить меня, но, если вдруг у нее это не получится, ее – именно ее – долг вызвать меня на Поединок. И либо я убью ее – никогда! – либо она убьет меня, после чего покончит с собой, потому что жить, убив меня, она не сможет. Поэтому, чтобы избежать ее мучительной смерти, я должна буду умереть раньше сама. Благородное самоубийство способом, заимствованным у японских самураев – бррр, как страшно и больно. Облегченный вариант благородного самоубийства – перерезать себе горло, тоже приятного мало. Можно будет принять яд. Неблагородно, зато не больно и не так страшно. Я не увижу Марс, я никогда не увижу Марс, я не побываю в прошлом и не встречусь с Сафо… И Марочка, любимая Марочка останется без меня. Как она будет переживать… Эти мысли и чувства были для Гексы тем мучительнее что поделиться ими она пока что ни с кем не могла. Путем Контакта Третьей Степени до Мары доходил только гексюшкин непрерывный стон «Как мне плохо»… Мара обнимала ее и гладила по волосам, решив отложить словесный разговор до момента, когда они отправятся в путь. В последний вечер перед уходом, намеченным на следующее утро, Гекса, улучив момент, осталась с Андроном одна и – как была обычно, голая, - села ему на колени, прижалась всем свежим упругим телом и принялась целовать в губы. Сквозь его штаны она ощутила признак, что его организм не столь уж равнодушен к ее организму. Как ни чудовищно, это не вызвало у нее отвращения. Что было дальше, описывать мы не будем, дабы не смущать целомудрие читателей, скажем только, что спустя некоторое время Андрон, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, сказал ей, со свойственным ему в моменты сильных переживаний косноязычием: - Ты это, того самого, значит, как будешь на Марсе-то, обо мне там вспомни хоть, того самого, это самое… Гекса, стирая с губ некую жидкость и размазывая ее по своим груди и животу, ответила: - Мы вместе там будем. Я не знаю пока, как это сделать, но я это сделаю… На самом деле, что сделать, она пока совершенно не представляла… А Нава в это время прощалась с отцовским домом и родным селом. Как она все это ненавидела – и отца, и мачеху, и сводных сестер, и всю эту заскорузлую тупость… Рядом с ней сидела Стелла. Они вместе молчали – а близости душ не бывает без умения вместе молчать. Затем Стелла сказала: - Когда я уходила в Сестринство, мне было 10. Я рассказала, что делали со мной, Таис привела мне моего отца, дала в руки нож и сказала –бей. Я ударила… Мне было 10. А потом село сгорело. Его даже не мы сожгли, обычный лесной пожар… Мне некуда возвращаться… Кроме вас всех, у меня никого и ничего нет. - Зато есть мы, - ответила Нава. Кривой разговаривал с Марой. Их сближал интерес к истории и после Стеллы она была для него на втором месте по близости из всех очаровательных изуверок. - Я вот думаю, Мара - Марушка, чем ты мне так нравишься? Ты на молодую большевичку из древних времен похожа – знаешь, о ком речь? – Мара кивнула – такая же искренняя, честная, фанатичная – и ограниченная. Такие могут умнеть, только для них это больно-больно… Мара не ответила, а, думая о другом, сказала: - Знаешь, если бы в Сестринство принимали мужланов, я проголосовало бы за то, чтобы тебя приняли… Вот такими сомнительными комплиментами они обменялись. В дом Андрона вернулись Стелла и Нава, Мара, сидевшая рядом с постелью Кривого, поднялась и вышла, на ее место села Стелла. Кривой хотел что-то сказать, Стелла взяла его руку в свою и попросила: - Ничего не говори. Глаза в глаза – и не надо слов… … Когда утром они вышли со двора и прощались с Андроном, а равным образом – с Михеем, Кузьмой и Ванюшей (прощаясь с братом, Нава еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться), то услышали истошный вопль приближающейся попадьи: - Сбежал, ирод! На кого же ты меня покинул, окаянный! Как же я без тебя, паразита, жить-то буду! Вы уж девоньки, если его встретите, то назад заверните. Пропадет ведь, паразит! Он теперь совсем малахольный! Пообещав ей в случае встречи убедить сбежавшего отца Евграфа вернуться домой, а не шествовать в Содом и Гоморру, дабы обличить там сонмище нечестивых, наши героини тронулись в путь…