Ведьмы

Глава 8. Перед входом в Город устроили привал. Стелла провела инструктаж и объявила, что на время пребывания в Городе действует режим сильной боевой готовности. Я – командирка, мне подчиняются, мои приказы можно обсуждать и критиковать только после окончания строгой боевой готовности. Во время похода на привалах Стелла, разумеется, обучала Наву ножевому бою и другим военным штукам. Нава делала успехи, но до совершенства ей было очень далеко. В качестве боевой единицы Аленушка, привыкшая самостоятельно ходить на охоту с отцовским карабином (это был великолепный охотничий карабин конца 21 века, почти новый), если бы она пошла с ними, представляла бы куда большую ценность. Но на нет и суда нет. Так что в военном смысле (если вдруг до этого дойдет) Стелла рассчитывала прежде всего на Мару, несмотря на свою хрупкую комплекцию и интеллигентское призвание уже не раз показавшую себя достойной Воительницей. Гекса в этом смысле пока что не проявила себя никак, поэтому Стелла с ее военными навыками рассматривали Гексу прежде всего как военврачиню. Город, куда они вступали, в отличие от большинства городов равнины не был разрушен в ходе многочисленных войн, сопровождавших в этих краях гибель цивилизации. Точнее говоря, после прошлых разрушений, на рубеже 21 и 22 веков он пережил последний период небольшого расцвета, став временным прибежищем для беглецов из Столицы. Остававшиеся жители – их было тогда тысяч 20 – покинули его до Великих Зачисток, и в ходе последних город не бомбили. Зачем его бомбить, если в нем жило тогда человек 200? Без электричества, воды, канализации, а зимой – без отопления, без регулярного подвоза продовольствия Город с его железобетонными коробками превращался в огромный могильник. При последнем подъеме материальной культуры, в начале 21 века одноэтажные деревянные домики, уцелевшие совсем с древних времен, разрушались и заменялись многоэтажными коробками, рассчитанными на функционирование сложной цивилизации, а не на деградацию в варварство. Поэтому жить на самообеспечении в Городе, как и во всех городах развитых цивилизаций в период их краха, было невозможно. Население, убедившись, что восстановление цивилизации произойдет не раньше чем через пять столетий, стало перебираться в уцелевшие села или отстраиваться в лесах и болотах. Город зарастал травой и лесом, и при новом подъеме цивилизации (где-то через тысячу лет) обещал стать ценнейшей находкой для будущих археологов. Но до этого было еще далеко. Дома еще не разваливались от ветхости, на пустынных улицах кое-где были видны таблички, улица Солженицына перекрещивалась с улицей Ленина. Для наших героинь Город начался с полуразваленной каменной будки (знай они прежние реалии, то могли догадаться бы, что некогда здесь была остановка для пригородных автобусов), на которой еще виднелась надпись, сделанная древним человеком - Хуй вам. Мара задумалась о культе фаллоса, стоявшем в центре по заслугам уничтоженной культуры. Для Мары как историка поход по Городу представлял особый интерес, и она про себя даже досадовала на Стеллу, не позволяющую уклоняться от маршрута и заставляющую соблюдать всевозможную бдительность. От будки с древними письменами до центра медленным шагом они шли часа два. Город никогда не был миллиоником. В центре Города, как знала Мара из курса археологии, должны были быть здания, из которых осуществлялась административная власть, а равным образом храмы и капища. Ну и само собой, площадь. На здании, из которого некогда осуществлялась власть, уцелела табличка с девизом местной народной жизни: Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить, У ней особенная стать, В Россию можно только верить. И внизу как подпись – Ф.И. Тютчев. - А кто такой Тютчев? – спросила любознательная Нава. - Хуемразь какой-то – ответила Мара. - А что такое аршин? – полюбопытствовала Гекса. - Судя по контексту, прибор для измерения глупости древних этносов, - высказала гипотезу Мара, - у этих она настолько зашкаливала, что прибор ее не брал. Административное здание стояло на площади, с ее краю, а в самом центре площади красовалась безголовая статуя. Наши героини подошли к ней. На постаменте большими буквами было выгравировано коротко и просто – ВОЖДЬ. Над этим определением синей краской древний умелец сделал конкретизирующую надпись - ПАХАН. В совсем древние времена здесь стоял памятник царю, затем – Сталину, затем – Ленину, затем – новому царю, затем, в период Руины, цари стали сменяться с такой скоростью, с какой не сменялись даже римские императоры во время знаменитого «кризиса III века», причем каждый предыдущий царь для следующего царя оказывался либо национальным предателем, либо кровавым тираном. В итоге городские власти, замучившиеся сносить и возводить памятники, приняли воистину гениальное предложение одного архитектора и построили составной памятник с привинчивающейся и отвинчивающейся головой. Теперь при смене царя туловище оставалось, как прежде, достаточно было поменять голову. Загадка, кто и зачем отвинтил голову последнего царя, произошло ли это по решению последних городских властей или голова была отвинчена в порядке личной инициативы каким-то мародером, нашим героиням осталась навсегда неизвестной. Но автор знает, что после окончательного обезлюдения города ее отвинтили и забрали с собой мародеры – благо, она была полая и легкая – но на вопрос, зачем они это сделали, мародеры могли бы ответить лишь словами: - А так! После отвинчивания головы на постаменте стояло безголовое туловище с выпяченной грудью и воздетой к небу рукой. - Sic transit gloria mundi – задумчиво изрекла Мара. Нава попыталась вспомнить приличествующее случаю стихотворение Шекспира, общий смысл она помнила, но словесную формулировку нет, поэтому сымпровизировала сама: - Тиран познал: все прах и тлен. Пошел он на побелку стен. Стелла в порыве восторга дернула ее за ухо. Отойдя от центральной площади, они вскоре попали на другую площадь. Там тоже стоял памятник. Мужлан с толстым брюхом и безобразным лицом держал в руке бутылку, в эту руку вцепилось два звереныша – юные хуемрази, под другую руку мужлана держала баба с еще более толстым, явно беременным брюхом, в другой руке она держала завернутого в тряпку звереныша, четвертый звереныш – маленькая самочка – держала ее за длинную, до земли, юбку. На постаменте памятника красовалась надпись: - СЧАСТЛИВАЯ СЕМЬЯ. Под памятником «счастливой семье» грелись на солнышке, блаженно сощурившись, кошки – и их было много. Похоже, кошки стали главными жительницами брошенного людьми города. Чем уж это объясняется, требовало специального исследования, проводить которое у наших героинь не было ни времени, ни желания. На площади с памятником «счастливой семье» стояло здание, на котором еще держалась табличка: - Музей ратной славы. Дверь в музей давно слетела с петель, и наши героини решили заглянуть туда. Стелла была Воительницей и по роду занятий и по призванию, и все, связанное с военным делом, ее интересовало. К тому же, мало ли вдруг, может, в музее найдутся относительно пригодные экземпляры оружия древних времен. Музей, во всяком случае, в том виде, в каком его остов уцелел до середины 22 века, был создан в последние десятилетия существования города. Центром музея была композиция, во всяком случае, оригинально задуманная. На стене в хронологическом порядке – от царя Гороха до 21 века - за стеклами были развешаны скелеты солдат разных действовавших в этих краях армий, найденные археологами при раскопках. Некогда скелеты были обряжены в реконструированную военную форму своей эпохи и оснащены соответствующим оружием. Форма и оружие, естественно, давно были расхищены мародерами, но скелеты оставались, похожие один на другой. Некоторые из них, правда, успели свалиться, и распались на кости, другие еще висели. Внимание Мары привлек скелет с некогда раздробленным топором, а много столетий спустя склеенном археологами черепом. Табличка поясняла, что это – скелет ратника, найденный на месте знаменитого сражение князя Гаврилы Загребущие Руки с князем Данилой Бесстыжие Очи. За кого отдал жизнь ратник, за Бесстыжие Очи или за Загребущие Руки, археологам выяснить не удалось, но в любом случае, как поясняла табличка, он честно выполнил долг перед своим Хозяином. Мара задумалась о жизни и смерти. Мы отдаем жизни за Сестринство, за взгляд глаза в глаза, за радость научного познания и открытия мира, за то, что ты можешь подойти к совершенно незнакомой Сестре и попросить ее помощи – и получить ее, за наши чистые оргии, за наши военные советы, где ты можешь говорить на равных с самой заслуженной Воительницей, за наш солнечный Лесбос, за наш прекрасный рассветный мир. Эти-то за что умирали? За то, чтобы по их спине ходила плетка Загребущих Рук, а не Бесстыжих Очей? Стелла прохаживалась туда и сюда в поисках оружия и наконец радостно закричала: - Нашла! В ее руках был каменный топорик, которым побрезговали мародеры. - С него-то все и начиналось, - прокомментировала Мара. - Что сейчас делать будем? – спросила Гекса. - Есть и думать, - ответила Стелла. – Идем опять на центральную площадь. Когда они подходили к площади, то услышали голос. И голос этот показался им знакомым: - Погибоша грады великия. Погибоша Вавилон, и Ниневия, и первый Рим, и второй Рим, и третий Рим, а четвертому Риму не бывать. Остался Град Небесный, иже не одолеют врата адовы, - проповедовал отец Евграф кошкам, слушавшим его с некоторым интересом. Он начинал нравиться Стелле своей упертостью. Она подошла и ласково сказала: - Возвращался бы ты домой, долгогривый. Попадья-то заждалась. Кому ты здесь проповедуешь? Кошкам? Отец Евграф посмотрел на нее, и его лицо приняло почти осмысленное выражение: - Кошки – ангелы божии. От такого поворота Стелла была несколько ошарашена. - Нет, кошки – нечистая сила. Наши они. Она протянула руку, чтобы погладить черного кота, но тот отпрыгнул в сторону и зашипел. Отец Евграф хитро улыбнулся: - Сие папежники рекут, иже убиваху невинных божьих тварей, сиречь котов и кошек. А что папежнику – грех, то православному – праведно. Он снова улыбнулся: - Любят они меня. Мышей приносят. Я им говорю – мыша – тоже создание Господа, нельзя ее есть, но в языческом своем закоснении не верят покамест… Но да ничего, обращу с божьей помощью. Мара и Нава расхохотались над идеей обращения кошек в христианскую веру. Стелла и Гекса недовольно глянули на них – нельзя смеяться над несчастным. - Садись-ка, ты, долгогривый, с нами есть. Не все тебе мышами питаться. Сейчас костерок разведет, из концентратов суп будет, потом чифиру напьемся – рассказанный Кривым обычай чифирить пришелся Стелле по душе, было в нем что-то наше, ведьмийское. Отец Евграф ел с удовольствие и даже запел неожиданно приятным голосом: - Догорай, гори моя лучина, Догорю с тобой и я. - Не такой уж он и плохой человек, - ляпнула Нава и осеклась. Она уже знала, что по принципам Сестринства хуемразь – не человек. Даже Мара ей ничего не сказала… Нужно было начинать систематические поиски – где и как, понятно было мало. Мара вспомнила: - В древних городах транспорт стоял в гаражах и конюшнях. Их и надо искать. - И где они были? – поинтересовалась Стелла. - Обычно на окраинах города. - А что ты раньше не сказала? Когда мы на окраине были. Ладно, - приняла решение Стелла, - походим еще по центру. Чует мое сердце – что-то, да найдем. Недалеко от площади они обнаружили двухэтажное здание, на котором еще сохранялась табличка: «Центральная городская библиотека». - Зайдем, - искательно попросила Нава. В ее голосе было столько мольбы, что Стелла согласилась. А когда они поднялись на второй этаж, Стелла вдруг почувствовала: здесь кто-то есть. Подав знак – полная готовность – она предельно осторожно, с пистолетом в одной руке и ножом в другой приблизилась к большому залу и заглянула туда. В центре зала стояло человеческое существо и рылось в сваленных на полу, порядочно погнивших и изъеденных мышами книгах. - В кольцо, - приказала Стелла. Существо сперва и не заметило окружающих его ведьм, а заметив, не высказало ни малейшего признака удивления или страха: - Привет, я Устя, - оно дружелюбно помахало рукой. И если возраст существа был примерно понятен – лет 20, или чуть больше, то, как сказали бы феминистки начала 21 века, его гендерная идентичность была под вопросом. Для хуемразя существо было поразительно красиво, для человечицы – неимоверно безобразно. Средний рост, тонкая фигура, полное отсутствие грудей, прекрасные черные волосы до плеч, измазанные помадой губы и искусственные ресницы… - Гей? – подумала Мара. – Откуда им здесь взяться? На Дальней Периферии геям делать было нечего. - Устя? – это кто? - Устя – это Устя, - ответило существо, не очень удачно подражая женскому голосу. И тут Маре пришла в голову страшная догадка: трансгендер. «Когда я слышу слово – трансгендер, моя рука тянется к рукояти ножа», - писала Вождиня в работе «О лже-сестрах». Увидев трансгендера, любая Сестра должна была без колебаний убить его на месте – и трансофобия была одной из немногих иррациональных сторон идеологии Сестринства. Мара по своей правильности намного превосходила всех других героинь. Живи она в 1937 году, она без колебаний сообщила бы куда надо об отклонениях от генеральной линии у любимой человечицы, после чего застрелилась бы. - А что, Устя, если я тебе член отрежу? – поигрывая ножом, спросила Мара. - И отчего это все интеллигентки такие злые? – подумала Стелла. Существо от такой перспективы неожиданно обрадовалось: - А давай. Я и сама давно хотела, только все не решалась – боязно как-то. Оно стало расстегивать свои синие штаны из грубой ткани с дырками на коленях. Нава целомудренно отвернулась. - Никто тебе ничего не отрежет. И не надейся, и не проси, - распорядилась Стелла. – Я командирка. Ты лучше расскажи-ка нам, откуда ты взялось – она намеренно обращалась к Усте в среднем роде – и что ты здесь делаешь? - Раба божия, покрыта кожею, хожу, гуляю, чего хочу, не знаю. - Как тебя сюда-то занесло, раба божия? - Рецепты мне нужны. Гормонов для смены пола. Мару понесло: - Ты вообще-то знаешь, что Вождиня завещала – за смену пола – смерть? - Смена пола – неотъемлемое право каждого человека, - как можно торжественнее продекламировала Устя – дальше мы будем называть ее в женском роде. – Я даже Декларацию прав человека составила. Пункт первый. Первым правом каждого человека является право на смену пола. Все расхохотались, даже Мара улыбнулась. Приободренная Устя продолжала: - Да и про Вождиню есть тема, что она из наших была, оттого нас и ненавидела. Селф-хейтерство в чистом виде. Если бы какому-то верному сталинцу в 37 году сказали, что по одной из версий, Сталин – агент царской охранки, реакция была бы похожа на мАрину. И не вцепись в Мару с неожиданной силой Гекса, Усте было бы не жить. Устя на удивление даже не шелохнулась. - Вправду не боишься, что убьем? – поинтересовалась Стелла. - Устала я бояться. Для вас я – хуемразь, для патриархалов – пидор. Мне все равно не жить. - Марочка, ты же на себя не похожа. Ты же сейчас как чудовище – усовещивала Гекса. Мара протянула ей нож: - Нож пока возьми. Не удержусь я. Устя нарывалась: - Пааадруга, ты всегда такая правильная? Стелла несильно, но ощутимо дала ей под дых: - Ты нам не подруга. Пока. - Я – бедная девочка, никто меня не любит, - закатывала глаза Устя, не проявляя реального страха. - Ты – не девочка, - опять уточнила Стелла. -В душе я – девочка. - Душа – поповский пережиток, - вставила отдышавшаяся Мара. Нава, по поведению Стеллы понявшая, что все обойдется и без нее, игнорировала происходящее и с увлечением рылась в старых книгах. - Мальчик, откуда ты здесь взялся? – спросила Стелла. Устя огляделась вокруг: - А где мальчик? Не вижу мальчика. - Устенька, - вмешалась Гекса, - да расскажи ты все по-хорошему. А то Марочка тебя зарежет, а мне потом ее успокаивай. Она и так уже двух человечиц случайно убила – знаешь, как потом переживала… - Откуда я здесь взялась? Пошла искать по белу свету, Где оскорбленному есть чувству уголок, - опять начала ерничать Устя, но вовремя остановилась: - Ну, ну, ну, больше не буду. Я – хорошая девочка. Для таких, как она, места в мире не было. Вождиня в своей классической работе «О феминизме воинственном и феминизме декадантском» обрушила разгромную критику на декадантский феминизм начала 21 века и противопоставила ему феминизм воинственный. Чтобы освободиться от мужского гнета, женщины должны были вернуть себе рациональное мышление, доблесть, бесстрашие, стойкость и другие лучшие человеческие качества, на протяжении пяти тысяч лет узурпированные хуемразями. Истеричность, слезливость, няшность, слабость, все бабские качества подлежали беспощадному искоренению. Повторялась история, столетием раньше произошедшая с сионизмом, уничтожившим традиционную еврейскую культуру. Чтобы покончить с мужским господством, женщины должны были преодолеть классовые противоречия в своей среде и создать для себя бесклассовое общество. Коммунизм – для человечиц, капитализм – для тварей. Хуемразь хуемразю – волк, а человечица для человечицы – подруга, товарищка и сестра. Однако поскольку многие женщины были проникнуты воспитанными пятитысячелетним угнетением патриархатными настроениями, для перехода к идеальному обществу требовалась временная диктатура революционного авангарда. Так была заложена идейная основа Феминистской партии нового типа, после победы преобразовавшейся в Сестринство – своего рода Орден меченосиц. Под раздачу Вождине попали и трансгендеры – как мужская агентура в угнетенном женском классе. Усте не повезло. Она родилась мальчиком, но ощущала себя девочкой. В первые десятилетия 21 века с их взлетом трансгендерной тематики она была бы на своем месте в своем времени, как Кривой был бы на своем месте в 1670 или 1917 году. В ходе идейных поисков Устя открывала для себя декадентскую культуру начала 21 века – милота, няшность, анимэ, - и очаровывалась ею. Для Сестринства она подлежала истреблению просто по факту своего существования, для остального мира была обыкновенным пидором с претензиями. В итоге, решив, что жить ей все равно не долго, она решила направиться на Дальнюю Периферию. До нее доходили слухи, что в далекой Японии диктатура местного аналога Сестринства имеет гораздо более мягкие формы и там даже разрешена смена пола. Поэтому Япония являлась путеводной звездой и конечной целью пути. Выслушав все это, Стелла спросила: - И что с тобой делать? Нож об тебя марать – так его потом чистить придется. - Отпусти меня, - попросила Устя. – Я еще пригожусь. - Пусти ее, - попросила Нава, вообще не знавшая, кто такие трансгендеры, и почему по-своему забавное и безобидное существо вызвало такую ярость. - Пустить я тебя не пущу. Пока мы в Городе – останешься при нас. Убивать тебя мы не будем. Согласна, Мара? - А завет Вождини? - Завет Вождини требует того, чтобы его иногда нарушали. - Статья «О диалектическом противоречии», том 37, - машинально подтвердила Мара. - Вот и ладненько, Обещаешь? - Обещаю, - вздохнула Мара. - Так ты давно здесь? – уже другим голосом поинтересовалась Стелла у Усти. - Дней 10. - Пешком странствуешь? - На тарантасе. - А вот тарантас мы у тебя конфискуем – непререкаемо сказала Стелла. - Зачем конфисковывать? Я тут место нашла, где тарантасов – как собак нерезанных. Уф! Проблема транспорта обещала решиться проще, чем казалось. - Покажешь? - А мне какие с этого ништяки? – спросила Устя. - Вот! Хуемразь, как губы ни выкраси, остается корыстной хуемразью. А сестра сестре помогает безвозмездно. - Как бедной Усте надо – мы ей не сестры, а как вам надо – сестра сестре помогает безвозмездно. Даже Мара улыбнулась: - Скоморохом тебе быть надо. Добрых людей смешить. - Добрым сейчас смеяться нечего – грустно вздохнула Устя. – Эх, где мои 2010-е! Милота же была. Я как анимэ тех времен смотрела по малолетству – слеза из глаза. - Мы Спарта и Афины, - отчеканила Мара, любившая и умевшая говорить официальными формулировками. - А вот не хочу я быть ни Спартой, ни Афинами. Ни вами не хочу быть, ни вашими геями, ни тупым мужлом. Хочу бродить где хочу, быть кем хочу, любить кого хочу. И что, бедную Устю за это убивать? Убить просто, только доблести в этом мало. Хочу лежать, закутавшись в теплый плед, пить чашечку кофе, смотреть анимэ с тяночками – кому это мешает? Нет, Спарту и Афины подавай. Гекса погладила ее по руке: - Никто тебя не убьет. Мара добрая – правда, Марочка? …только по ошибке двух человек убила, - нет, Усте положительно было неведомо чувства страха. - Не вводи меня во гнев, ибо в гневе я ужасна, - процитировала ей древнее изречение Мара и вдруг расхохоталась. Все они были очень молоды… Мара задумалась и процитировала другое: - Мы рождены не для ничтожной доли, Для подвигов и славы рождены. - Так то вы. А вот не хочу я ни подвигов, ни славы. Хочу теплый плед и уютную норку, странствия, милых, теплых и добрых людей. Куда меня девать-то в вашем прекрасном мире – где, с одной стороны, вы, а с другой – тупые бараны? - Придумаем что-нибудь, - вставила Гекса. - Вы уже такого напридумывали… - Так ты нам транспорт покажешь? – вернула разговор в деловое русло Стелла. - А шо, у меня таки есть выбор? - Выбор у человечицы всегда есть – жить или умереть. - Опять двадцать пять – когда мне нужно и когда вам нужно. - Пошли, - сказала Стелла. В найденном Устей гараже – или как уж он тогда назывался, заброшенном по непонятным причинам накануне ухода жителей из города и не найденном по еще более непонятным причинам мародерами – было несколько тарантасов (как их с легкой руки Усти стали называть наши героини) того типа, что был у Андрона, еще больше велосипедов и – о, чудо! – электромобиль, причем при электромобиле имелся зарядник на почти 300 часов езды. Стелла проверила – зарядник работал, и электромобиль, простоявший четверть века заброшенным, был почти как новенький. К тому же электромобиль принадлежал к типу вездеходов, а все это означало, что с высокой вероятностью на нем можно было добраться за день-два до одной из Итильских станций Сестринства, после чего приключения были бы закончены. Винтокрылы полетели бы за Кривым, в одну сторону, и за тремя сестрами – в другую. Все хорошо, что хорошо кончается. Было уже начало июля. Дождей по-прежнему не было. Приближался вечер, поэтому трогаться в путь на восток решили на следующее утро. Были ли у Усти собственные виды на электромобиль, спрашивать ее никто не стал, но относились к ней без враждебности, и даже Мара отодвинула на задний план сознания свою ортодоксальность. - Костер можно разжечь, посидим, поговорим… - задумчиво сказала Стелла, закончив осмотр электромобиля. - А может оргию устроим? – предложила Мара. - Давай лучше почифирим. А то этот же не удержится, подглядывать будет, так придется ему глаза выкалывать, - отказалась Стелла – Что дальше-то делать думаешь, ошибка природы? – спросила она Устю. - Нравится мне здесь. Почти одна в заброшенном городе, такое чувство, что весь он – мой. Поживу немного – и дальше пойду. - Куда дальше-то? С собой тебя мы взять не можем. Убьют тебя на станции – и я защитить не смогу… - Не надо меня убивать, я хорошая… - состроила рожицу Устя и мечтательно улыбнулась: - Я в Японию хочу попасть. Там, говорят, таких, как я, людьми признают и даже операции по смене пола делают… И анимэ… - Чтобы в Японию попасть, тебе надо через Сибирь пройти. А в Сибири сейчас своя Руина начинается. Ты поосторожнее там. В ходе Руины 21 века Сибирь, как не трудно было догадаться, попала под власть Китая и даже пережила короткий период экономического взлета. Однако с началом очередного краха Китая и распада его на сражающиеся царства война всех со всеми стала охватывать и Сибирь. Устя грустно улыбнулась: - Нигде бедной Усте на земле места нет. Сердце Гексы, самой сердобольной из ведьм, сжалось от того, как это было сказано, она обняла Устю за плечи и предложила: - А давай дружить. - Ты серьезно? – спросила Устя. - Вполне. - У меня никогда ни друзей, ни подруг не было. Одна, совсем одна – как бог на небе. Когда Устя не разыгрывала из себя шута горохового – а подобное разыгрывание было естественной реакцией на трагизм собственной жизни – она могла быть по-своему прекрасной. Живи Устя в начале 21 века, когда трансгендерность была в моде, в странах тогдашнего Центра, и сделай она вовремя транзишен, то выглядела бы она как вполне красивая девушка. Но жить ей пришлось в другую эпоху, поэтому напоминала она ни то, ни се. А ее склонность к подчеркнуто женственной речи и манерам – женственным в старом стиле – вызывала отвращение у Сестер, культивировавших у себя добродетели, в древности считавшиеся сугубо мужскими, и презиравших все бабское, а для мужланов делала Устю не вполне понятным пидором. Не вполне понятным, потому что геи в рассматриваемую эпоху если и проявляли прежние традиции гомосексуального внешнего поведения, то лишь в своей среде, с посторонними же выглядели серьезными и ответственными администраторами среднего звена. Гей-парады по древней традиции проводились, но напоминали не веселые и развратные шествия начала 21 века в каких-нибудь США или Нидерландах, а скучные советские демонстрации на 1 мая и 7 ноября: - Геи полицейского управления Рима торжественно рапортуют о достигнутых успехах и вызывают на гей-соревнование геев полицейского управления Неаполя… Мара смотрела на Устю и старалась вызвать в себе к ней ненависть. Ненависти не было. За что ее ненавидеть? Очень несчастное, безобидное и по-своему симпатичное существо. Значит, Вождиня могла ошибаться? Нет, никто в Сестринстве никогда не утверждал, что Вождиня ошибаться никогда не могла, возможность ошибок с ее стороны абстрактно допускалась, но попыток анализа этих ошибок Мара не знала. Мара встала, подошла к Усте и заставила себя сказать: - Извини, если что не так. Устя улыбнулась, но ничего не сказала. Мара снова заставила себя сказать: - А ты всерьез говорила, что Вождиня была т-с-кой? - Опять убивать хочешь? - Нет. Правду знать хочу. - А кому с правдой жить хорошо? - Доблестная человечица предпочитает смерть в правде жизни во лжи, - привела Мара какое-то древнее изречение. Устя решилась: - Читала я как-то полемику тэрфок и тирфок 2020-х годов (1). Там про вашу Вождиню такое писали…Да и сама посуди: селф-хейтинг – самое правильное объяснение. За что она нас не взлюбила-то… Нава, забрав несколько приглянувшихся ей книг из библиотеки – в том числе томик Пушкина – о нем она кое-что слышала, но в библиотеке Андрона его книг не было – с увлечением просматривала их. Появилась фигура отца Евграфа, без церемоний направившегося к костру. За отцом Евграфом шествовало несколько кошек. Устя подобрала кошку и стала ее гладить: - Котики, котики, где ваши времена? Лежать под пледом и гладить котика – что может быть няшней? - Кроме долгогривого, других людей встречала? – спросила Стелла, даже не заметив, что обратилась к Усте в женском роде. - Два мужлана на телеге въехали. Я как раз склад косметики нашла, на радостях накрасилась вся, сама – в мини-юбке и топике, увидела их и от неожиданности им своим мужским голосом говорю: - Привет, мужики! Куда путь держите? Они как услышат, давай креститься, лошадь повернули и вскачь: - Прости Господи, нечистая сила! Я им вдогонку: - Почему нечистая? Я с утра в речке купалась. Все присутствующие расхохотались. Отец Евграф, с увлечением евший концентрат из одной миски с кошками, и тот сказал невпопад: - Прости, Господи, им прегрешения, великия и малыя… Все расхохотались еще больше. - Ты тут долгогривого не обижай, - приказала Усте Стелла. – Он еще должен в наше сонмище нечестивых прийти и нас обличить. - Да ладно, Стелла, не переживай, безумие сейчас легко лечится, - смеялась Мара… Потом Устя по памяти рассказывала сюжеты каких-то любимых анимэ и, фальшивя, пела древние песни конца 20 - начала 21 века… Заснули поздно. Когда утром прощались, Устя была грустная-грустная. - Человек рождается один, живет один и умирает один – сказала она. - Человек, может, и один, а человечица рождается в Сестринстве, живет в нем и умирает – возразила Мара. - Тебе концентратов оставить? Мы сегодня-завтра у своих будем, нам ни к чему, - предложила Стелла. Устя отказалась: - Я заброшенный склад с продуктами нашла. Как свежие. Здесь хватит, и с собой возьму. Город, похоже, был покинут хотя и почти единовременно, но достаточно хаотично, кое-что было оставлено и не найдено потом мародерами. Мара подумала, что в перспективе надо бы предложить организовать сюда экспедицию с исследовательскими целями. Нава во все глаза смотрела на электромобиль. - Не видела раньше? Садись рядом со мной. Стелла села за пульт управления, дождалась, пока уселись все остальные и воскликнула: - Эх, прокачу! Электромобиль тронулся… Примечания: 1). Тэрфки – транс-эксклюзивные радикальные феминистки, тирфки – транс-инклюзивные радикальные феминистки.