Ведьмы

Глава 10. Шли в полной боевой готовности, но никого и ничего не было. Зверье не считается. У Зори, кроме прочего, сохранилась карта здешней местности, и оказалась она весьма полезна. К вечеру третьего дня пути они почти добрались… Они шли гуськом по лесной тропинке – первой – знающая дорогу Зоря с автоматом, за ней – Мара, дальше – Гекса и Нава. Прикрывала шествие Стелла. Раздался посвист: - Пугу-пугу… - Сестра с Лугу – ответила Зоря. - Не Сестра, а Сестры – поправила Мара. На полянке стоял высокий крепкий старик, в чьих седых волосах и бороде еще хватало черных волос, и насмешливо глядел на приближающихся Сестер: - Воительницы! Идут – ветки под ногами трещат, птиц всех распугали. - Сам-то что кричишь на весь лес? – спросила Стелла, хотя в душе согласилась с критикой. - Потому и кричу, что безопасно. Нет пока здесь этих – и не скоро будут. К себе на Итиль ушли. - С чего бы это? – поинтересовалась Стелла. - Вас порезали, друг друга резать начали. Мусульмане христиан режут, те огрызаются. Да и сами мусульмане на ножах. Одни под иранскими эмиссарами ходят, другие орут – да я, Рамиль, сам ведьмовский отряд перебил со своими бойцами, мне иранцы не указ, что захочу, то и сделаю. Пока иранцы их всех под контроль поставят – времени пройдет и крови прольется… Но дорога на Китай через этот путь вам отрезана… - Откуда ты все это знаешь? – спросила Стелла. - Я глубоко сижу, да далеко гляжу… Ладно, пошли. Около дома на встречу им вышла рысь , за которой смешно переваливаясь, шли ее два котенка. Она подошла к старику и стала тереться об ноги, совсем как домашняя кошка. - Ой, какие миленькие, - завизжала Гекса, взяла одного котенка на руки и стала гладить. Рысь слегка рыкнула и вопросительно посмотрела на хозяина – мол, разрешаешь ли перегрызть нахалке горло. Хозяин погладил ее: - Ничего, Фросюшка, они малышам не сделают. Рысь поверила, хотя и посматривала на Гексу с неодобрением. - А где Люция? – спросила Зоря. - Травы пошла искать. Придет под вечер. Так вы расскажите, кто вы есть и как вас сюда нелегкая занесла. Стелла представилась и сжато рассказала историю их странствий. Старик внимательно выслушал и сказал: - Доигрались вы. Вы так всех запугали, что люди и вправду стали утрачивать страх. А Рубиведьму я говорил, когда прощались: - Бесполезно сейчас все. Не верил. Вот и собрал вокруг себя всяких уголовничков с их «нахуй, бля». - Рубиведьм – это кто? – не сразу дошло до Стеллы. - Серега Рубиведьм. В мои времена все его так называли. Он, когда в бой шел, всегда орал «Руби ведьм, братья, руби ведьм!». Да оно и немудрено – всю семью, кроме его с отцом, ваши сестрички с чертокрыла спалили. Кривым его уже потом стали прозывать, после меня. Ах да, я же не сказал, кто я есть. Максим Епифанцев, - он широко улыбнулся, глядя на Стеллу. О чем-то таком она уже стала догадываться, но все же была удивлена. Из всех атаманов последней волны антисестринской партизанщины, пылавшей до Великих Зачисток, Максим Епифанцев был самым умелым, беспощадным и удачливым. Высший Совет постановил, что Воительница, которая убьет его, удостоится высшей чести – урна с ее прахом будет поставлена в Стене Героинь (что рядом с кенотафом Вождини на Лесбосе). Но он так и остался неуловим, а в конце концов исчез в никуда Поискав его следы некоторое время, и не найдя ничего, Воительницы решили, что он либо уже мертв, либо – что в общем-то одно и то же – отказался от борьбы и потому опасности более не представляет. На Северном Пограничье еще были Воительницы, помнившие войны с отрядами Епифанцева. Они говорили о нем с нескрываемым уважением, как о великом враге, погибнуть в честном бою с которым было великой славой. Не будь он хуемразью, о, он стал бы Величайшей Воительницей!... Но увы… Стелла посмотрела на него взглядом, в котором было смешано много чувств, но спросила по делу: - А зачем ты, если ты – Максим Епифанцев, Люцию и Зорьку спас? - Вы были в силе – я других спасал, вас бьют – вас стал спасать. Я когда понял, что все бесполезно, решил по пути личной нравственности пойти. Людей спасать. Как уж там «молюсь за тех и за других». Молиться я не молился, потому как в бога не верю, а спасать – спасал. Только сейчас речь не только о том. Вы уходите – другие приходят. Вы простой ад устроили, а те кромешный ад организуют. - Почему это мы уходим? – спросила Стелла. - С Итиля вы уже ушли. Что в большом мире делается, пока не знаю, но есть у меня чувство, что не стали бы эти здесь все на кон ставить, не творись и там всякое интересное. Ладно, вы вещи складывайте, умывайтесь и приходите – будем чай пить – он привык говорить как человек, власть имеющий. - Фрося, проводи гостей. Фрося потянулась и направилась к отдельно стоящему домику, за ней котята, за котятами – ведьмы. В домике лежал рюкзак Люции, а на столе – несколько ее, надо полагать, вещей, среди которых – бумажный Коран. Когда через полчаса все снова вышли на двор, там уже фырчал самовар, а Епифанцев возился с новым действующим лицом – не очень крупным молодым медведем, поглаживая его морду за ушком и приговаривая: - Что, Миша, мед почуял? На тебя, брат, так меду не напасешься. Медведь состроил настолько умильно-просящую физиономию, что все рассмеялись. - Вот думаю я, что если люди сейчас себя совсем доистребят, они наше место займут – он кивнул на медведя. Самый кандидат на роль человека: не чистый хищник и не чистый травоядный, на задних лапах ходить умеет, голова крупная. Я, конечно, кошачьих люблю, но им не судьба. Фрося мотнула головой, выражая несогласие. - Фросюшка, я не против. Сможете до разумной цивилизации развиться – я всей душой рад. Хотя с другой стороны, так вы звери славные и обаятельные, а начнете государства создавать и частную собственность вводить, что от вашего обаяния останется? Фрося внимательно слушала, стараясь понять. - Можно, разденусь, - с некоторой даже робостью спросила Стелла. Обычно согласия никто не спрашивал. - Раздевайтесь. Что я, женских сисек не видел? Стелла скинула рубашку, оставшись в одних штанах, за ней это сделали все остальные. - Что дальше делать думаете? – спросил Епифанцев. - К нашим идти на Северное Пограничье. Наличными силами воевать здесь мы не сможем. Епифанцев посмотрел на небо, и сказал: - Гроза ночью будет. Давно пора. Все дороги развезет, пройти не сможете. Придется вам на несколько дней у меня остаться. Стелла кивнула, затем с некоторым вызовом спросила: - А ты всегда добрый был? - А я – не добрый. Справедливый. - А что есть справедливость? - Человек не должен есть человека. Кабана может, лося может, а вот человека – не должен. - Так и Сестринство примерно то же самое говорит, - вмешалась в разговор Мара. – Человечица человечице – подруга, товарищка и сестра. Старик рассмеялся. - Человечица для вас, девочка, это та, кто в Сестринстве. Я уж про нас, хуемразей, не говорю, но и простые бабы для вас – нелюдь и твари. Верно? - Власть Сестринства, - ответила Мара – есть явление временное и переходное, она создает условия для собственного отмирания. Работа Вождини «О временной диктатуре Феминистской партии нового типа», Собрание Сочинений, том 39. - Вот и большевики так говорили. Двести лет назад. Сколько у вас уже это временное и переходное длится, сколько десятилетий? - В условиях внешнего враждебного окружения… начала говорить Мара, но Епифанцев ее перебил: - Знаем, знаем, это я еще у Сталина читал. Пятьдесят лет назад, когда начал интересоваться всем этим. Вы же лучшие идеалы человечества опаскудили, поставили их на службу олигархическому рабовладельческому строю. Кастовая система по Платону. Причем когда в олигархии растленные циничные мрази, сами ни во что не верящие, бороться с ней проще. Мне вот даже хочется с кем-то из вашего Высшего Совета поговорить. Дойдете, так и передайте, если, мол, совсем плохо будет, Епифанцев Максим Осипович политическое убежище предоставляет. Леса здесь дремучие, хоть сто лет скрывайся… Знать мне интересно – там такие же чистые, прекрасные и фанатичные, или процесс разложения успел далеко зайти. Такого разложения – ни одна олигархия не избежала. И ваша не избежит. - У нас – открытая система – возразила Мара. – Доступ в Сестринство открыт любой. От каждой Сестры – по способностям – и каждой по потребностям. - И это уже было. Классовое общество, но доступ в высший класс открыт. Китай, мамлюки, янычары, сталинский СССР. Ну и что с ними стало? - Так чего ты сам-то хочешь? – спросила Стелла. - А чтобы люди сами собой управляли. Вместе. Без господ и рабов. На общих сходках. - Люди? – это была Мара. – Насмотрелась я здесь на людей. Они науправляются, они так науправляются… - Так вы сами их такими сделали. Лучших забираете к себе или истребляете, а теми, кто остается, управляете с помощью таких, как этот Фрол Лукич. Он помолчал: - Впрочем, девочки, ничего нового вы не выдумали. Все классовые цивилизации на этом строились – верх берет все у низа, наверху – расцвет науки и культуры, внизу – мрачный мрак, тупость и злоба. Потом верх лопается от пресыщения, и – конец цивилизации. Вы же для местных – как инопланетяне. Заняты своими делами, в космос летаете, местные вам интересны только под углом зрения, чтобы не бунтовали, ну, и для управления ими используете вы всякую сволочь – попов, мулл, раввинов. Ну, и ваших геев, которые вас тихо ненавидят и когда вашу слабость почувствуют, ножом в спину ударят. Он встал и прошелся, погладив Мишу, долизывавшего мед из небольшой кадки: - Что, Мишенька, времени зря не теряешь? Медведь заурчал: да, мол, не теряю. - И что, - спросила Мара – а где выход? Епифанцев посмотрел на нее и неожиданно сказал: - А вот не знаю я, где выход. Моложе был, верил, что знаю, туда-сюда рыпался, народ против вас поднимал – на борьбу за советский вольный строй, чтобы без господ и рабов. Только народ до того доведен – не только вами, но и всем, что и до вас за последние двести лет было – что на что-то путное поднимется лет через пятьсот, не раньше. Ну, или из этих – он кивнул на Фросю и ее котят – что-то разумное выйдет. Миша недовольно посмотрел на него: - Ну-ну, Мишенька, не обижайся, или из вас тоже. У Навы было ощущение, что она попала в сказку. Лес, поляна, избушка, старик-волшебник, говорящий мудрые, хотя и не очень понятные слова, - и разумные звери рядом с ним. Гекса во всем услышанном находила подтверждение своих недодуманных дум и решалась на великое и страшное дело – озвучить свои сомнения по поводу идеологии Вождини – для начала перед Марой. Мара и та начала ощущать некие первые трещины в своем железобетонном мировоззрении. Стелла и Зоря, как люди военные, слушая спор одной частью сознания, другой размышляли о более практических вещах. - Вождиня ваша – сказал Епифанцев – в молодости тоже за советский вольный строй была, это потом с ней что-то случилось… …хуемрази довели, - ляпнула Мара… …Зоря осуждающе посмотрела на нее – зачем так? – Мара смутилась и погладила ее по руке… Епифанцев захохотал: - У тех во всем жиды виноваты, у вас – хуемрази. Уже темнело, когда вернулась Люция – немолодая немного полная Сестра с черными волосами, в которых кое-где проступала седина. В работах Вождини утверждалось, что все Сестры должны уметь делать все, что разделение труда – подлежащее искоренению наследие патриархата. Тем не менее, некоторое разделение труда в Сестринстве естественным образом возникло. Люция и по роду занятий, и по призванию совершенно не была Воительницей (хотя да, военную подготовку проходила и в криптиях когда-то – 30 лет назад - участвовала). Она была ученой и педагогиней. - Я не понимаю, - стала говорить она нашим героиням, после того, как все перезнакомились – за что они нас так ненавидят? Мы не делали им зла, я учила и лечила их девочек… …и приглянувшихся девочек забирали в Сестры, - вставил Епифанцев. – Что испытывают их матери – уж про отцов не говорю – вас не интересовало. А потом совершенно искренне удивляетесь – за что нас все так ненавидят? Что мы кому плохого сделали? - Ты тоже ненавидишь? – спросила Стелла. - Раньше – да. Сейчас – нет. Не потому, что вы стали лучше, а потому, что сам я стал хуже. Много знаний – много скорби. Колесо Сансары. Законы общества. Познать можно, изменить до сих пор ни у кого не получалось. Прогресс человечества – деградация человека. Усложнение общества – и упрощение человека. Общество становится сложнее, человек проще. Общество умнеет, человек тупеет. Винтик от машины, палец от ноги. Работник, производящий одну двенадцатую булавки, как там у Адама Смита – экономист такой древний. А когда люди совсем тупеют, то поддерживать переусложнившееся общество оказываются не в состоянии. И падает великий град – Вавилон, Рим. Общество упрощается, социальные связи рушатся. И больше – не палец от ноги. Все знают мало, но каждый знает то, что знают остальные. Рыбу ловить, дичь бить, хлеб выращивать, избу строить, с соседом воевать. И все начинается заново. Общество усложняется, сперва медленно, потом быстрее, а с усложнением общества все по новому кругу (1). Колесо Сансары. Кто найдет, как его сломать, станет Мессией. Пока не нашел никто. Из раза в раз. Циклами. Даже скучно. Сейчас классовая цивилизация рушится. Вы довели иерархию до предела, а предел – это абсурд – прекрасные девы, летающие на Марс, наверху, а внизу - тупое мужло, верящее в трехглавых упырей. Дальше будет крах. И те, кто идет на смену вам, - не прогрессивное новое, а дремучее старое. Банды феодалов, воюющие за сократившиеся до минимума ресурсы… Единственной, кто хоть что-то понимала, была Мара, и испытывала сейчас она двойственные чувства. Как человек ортодоксальный, она понимала – что перед ней – враг, враг умный и убежденный, с другой стороны, ей были присущи интеллектуальная любознательность и тяга к познанию истины. - А до чего было бы интересно его спор с Лилит послушать – подумала она. С третьей стороны, у Мары впервые в жизни возникало сильное чувство – к Зоре, и она боялась, что чрезмерное общение с врагом Сестринства оттолкнет последнюю от нее. Но Зоря была правильным военным человеком. Неважно, что некогда Епифанцев был врагом, если по всему складу характера и навыкам он был командиром. Сейчас он не был против нас, а значит – и это был ошибочный вывод из правильной посылки – за нас, - поэтому всякими сложностями озабочиваться нечего. - Ладно, - сказал Епифанцев, - спать пора. Скоро ливень пойдет. - Не жалеешь, что с нами пошла? – спросила перед сном Стелла у Навы. - Нет. - Нам бы сейчас до Северного Пограничья добраться. Даже если и впрямь сейчас большая война, то наши уже должны были Кербелу и Багдад взять. - Если большая война, то им не до нас было. Потому и винтокрылов не видно, - сказала Мара. Гексу терзали всякие малоприятные мысли о возможных исходах войны, но с другой стороны, пока что большая война была лишь догадкой и домыслом, поэтому она сказала: - Как одна мудрица говорила, здесь можно сказать лишь то, что мы знаем лишь то, что ничего не знаем… Все попробовали улыбнуться. Зоре снились кошмары и она то и дело вскрикивала во сне: - Лучеметом их, девочки, лучеметом! Славка, Гаша – ко мне!... Мара стала гладить ее, и кошмары отошли вдаль… Примечание: 1). Епифанцев в очень упрощенной форме пересказывает некоторые мысли Н.К. Михайловского (см. поисковик), хотя безысходного исторического пессимизма у Михайловского не было.