Ведьмы

Глава 11. Все очень усложнилось. С точки зрения Анабасиса крюк на восток оказался бессмысленным – а что узнали о катастрофе на Итили и спасли Зорю, это другая история. Теперь нужно было возвращаться назад – на электромобиле, пока у него хватит зарядника, дальше по ситуации, и двигаться на юг. Можно было пойти на юг и другими путями, но хотя бы частично известный путь лучше неизвестного. Непонятно было, что делать с тремя сестрами. Прилет за ними обещанного винтокрыла откладывался, как откладывался и прилет винтокрыла за Кривым, брать ли их с собой в опасное странствие – было вопросом дискуссионным. В любом случае нужно было их увидеть и объясниться. Значит, когда дожди кончатся и лесные дороги немного подсохнут, опять просеками пешочком до электромобиля, дальше через город – к Миле и ее сестрам, дальше – на юг. Пока что волей-неволей приходилось отдыхать и разговаривать с Епифанцевым. Он порядочно соскучился по разговорам с умными собеседниками, а умным собеседником стала для него прежде всего Мара. Оба были интеллигентами-боевиками, Епифанцев еще и с качествами организатора, но эти качества давно не были никем востребованы. При их разговорах обычно присутствовала Гекса, но в разговоры не вмешивалась, просто слушала и запоминала. Нава, в сознании которой переплетались пласты совершенно разных культур и в психике которой было много детского, с особой любовью общалась и с Мишей, и с Фросей с ее котятами, так что все они стали воспринимать ее как свою. Стелла, пытаясь отвлечься от мыслей о настоящем, расспрашивала Епифанцева о его славном боевом прошлом, тот отвечал содержательно, но сдержанно: - Стыдиться мне нечего, но и гордиться – тоже. Партизанил долго, но не победил. Зоря много общалась с Люцией, вспоминая катастрофу разгрома станций на Итили. Идти в Анабасис Люция отказалась – ранения были небольшие, но идти с ними в рискованный поход было не для нее. Епифанцев согласился оставить ее пока что у себя, хотя всем было понятно, что никаких сексуальных видов на нее не имел. С Люцией немало общалась и Гекса, пытаясь понять то, что считала сейчас для себя главным. Люция по-своему, но сильно и искренне была привязана к населению вокруг Итиля – пожалуй, не только к подопечным девочкам и к бабам, но и к некоторым мужланам. Так, сердобольные представительницы среднего класса Центра в начале 21 века любили брошенных животных и беженцев из Сомали. Она искренне недоумевала: - Что мы им дурного сделали? Мы им помогали, мы их опекали… …а может, не надо было опекать, - прокомментировал услышавший часть разговора Епифанцев. - Я вообще долго не мог понять, зачем мы – ну, люди Дальней Периферии – вам нужны? В строгом смысле слова вы здесь никого не эксплуатируете, налоги не собираете – да и чем их здесь собирать? Шкурками зайцев? Нет, есть Забор, налог кровью, - и он для вас важен. Кажется мне иногда, что и эксперименты ваши с выращиванием детей в пробирках не потому не удаются, что вы не можете, а потому что не хотите. А почему не хотите – пока не понял. Еще есть у вас кое-где здесь на равнине станции, добывающие ископаемые, то, что осталось. Потому что в основном ископаемые вырыли и продали задолго до вас. И да, если вы утратите эту территорию, ее подобрали бы другие. Иран с юга, Китай – ну, пока он не стал рушиться – с востока. Для этого мы вам и нужны. Дальняя Периферия… Когда-то это называлось по-другому – Россия. Как я ее любил когда-то… И как ненавидел. Только той России, какую я любил, давно уже не было… - Что, ее мы тоже сгубили? – спросила Мара. - Нет, задолго до вас. Да и от той, которую я ненавидел, осталась пародия. Вместо великих злодейств – чижика съедают. Секта такая недавно возникла, Бабобойцы, Под стать вам, только тупее в сто раз. Составили они «Правила русского человека». Я даже запомнил: Он процитировал: 1). Царя бойся; 2). Бога чти; 3). Водку пей; 4). Бабу бей. Царя они и рады бы бояться, да царя нет, бога нет тоже, остаются у них пункты 3) и 4). Пьют и изуверствуют, изуверствуют и пьют. А в свое время все было всерьез. И тиран на земле, и тиран на небе. И дрожали перед ними, и уважали – сперва дрожали, потом уважали. Как перед силой-то было не дрожать? Епифанцев процитировал древнего поэта: В России чтут Царя и кнут. Здесь царь с кнутом Как поп с крестом. Он им живет, И ест, и пьет. А русаки, Что дураки, Разиня рот, Во весь народ Кричат: - Ура! Нас бить пора! Ну, их и бьют…. - Полежаев? – спросила слушавшая разговор Нава, Полежаева ей давала читать Аленушка. Епифанцев кивнул и продолжил: -…Только не все дрожали. Не все орали «Ура! Нас бить пора». Была иная Россия. Гордая, смелая, непокорная. Царя не боялась, бога не чтила, не покорялась ни земным тиранам, ни тирану небесному. Птицу счастья поймать хотела. Чтобы для всех – счастье. Нет той России. 200 лет нет. На Колыме и Воркуте лежит. И в Вечность ушла. Как много кто раньше ушел. Шумера больше 4 тысяч лет нет, а про Гильгамеша даже я прочитать успел. Или как Рим. Бруты, Сцевола, Гракхи, Спартак, Лукреций… Рима не стало, а в Вечности они остались. И когда снова повернулось колесо, вспомнили про них. И про ту Россию вспомнят. Лет через 500. Про Степана Тимофеича, про Емельяна Иваныча, про «Народную волю», про Каляева с Созоновым, про Соню Перовскую и Машу Спиридонову… И про литературу великую вспомнят. Про Толстого, про Некрасова, про Щедрина, про Платонова и Шаламова. А про рабов верных, холопов примерных – кому они нужны-то, когда сдохнут… Бога чтили, царей боялись – ну и добоялись… - А что ты сейчас делать предлагаешь? – спрашивала Мара. Обращение на «ты» в Сестринстве было естественным, и ее ничуть не смущало, что она тыкает человеку на полвека старше ее, да и его это не смущало тоже. Ответ у него был, но ответ этот не удовлетворял ни Мару, ни Гексу. По мнению Епифанцева, выработанному в результате провалов прежних грандиозных планов, в современную эпоху борьба за радикальное преобразование мира была невозможна. Мир переживал Кали-Югу, колесо Сансары клонилось к самой низкой точке. Единственное, что с надеждой на успех можно было делать в эпоху Кали-Юги, это создавать общины свободных и равных людей на Дальней Периферии. Свободной земли сейчас здесь было много, людей мало, Сестринство в последний период увлеклось борьбой с Ираном и почти забросило этот регион. Поэтому общины, сохранявшие традиции научного мышления и общественных равенства и свободы, могли бы здесь укрепиться, и в период, когда начнется новый общественный подъем – через несколько столетий – могли повлиять на характер грядущей цивилизации. Для Мары и Гексы это означало крах всех грандиозных планов о полетах на Марс, машине времени, освоении космоса, означало изоляцию от магистральной линии исторического прогресса. Гекса, напряженно думавшая свои думы и все больше уклонявшаяся в чудовищную антисестринскую ересь, со всех сторон обдумывала другую идею. А что если выступить в Сестинстве с критикой некоторых важных, но не самых важных сторон теории Вождини, сторон, оправданных в эпоху напряженной борьбы с патриархатом и его пережитками, но утративших свою актуальность сегодня? Хуемрази обладают человеческими задатками и могут – во всяком случае – часть из них – тоже стать людьми. Сестры – не звери, они поймут. Должны понять. Только нужно умело это объяснить. И тут Гекса понимала, что лично она ничего объяснить не сумеет, что теоретик и пропагандист она плохой, и что начни она развивать эти идеи, она только их дискредитирует… Вот если бы Мара… А поймет ли и примет ли Мара?... Стелла между делом рассказала Епифанцеву про Кривого (он же – Серега Рубиведьм), ждущего сейчас, когда она прилетит за ним на винтокрыле, долечит, а затем вызовет на поединок. Услышав историю про налет Кривого на винтокрыл, кончившийся катастрофой, Епифанцев в сердцах сказал: - Что за дурак! Учил я его, учил! Кто с голой задницей на винтокрыл прет? Не так надо было… - А как? – невинно спросила Стелла. - Много будешь знать – скоро состаришься – отрезал Епифанцев, мол, дружба дружбой, а свои военные ноу-хау я разглашать не намерен, вдруг еще самому понадобятся. Стелла не настаивала… По поводу же предстоящего поединка Епифанцев рассмеялся: - Через 500 лет про вас поэму напишут, как про Зигфрида и Брунхильду или про Тристана и Изольду… Мол, любили друга – и убили друг друга… В интересное время живу – во время рождения мифов будущей цивилизации. Стелла поняла не все, но решила, что старый наставник Кривого не возражает… Дожди кончились, и пришло время расставаться. Встретятся ли они снова с Епифанцевым и остающейся вместе с ним Люцией – никто не знал. Стелла привыкла жить сегодняшним днем и любила изречение древней Воительницы: Война план покажет. Фрося и ее котята терлись об ноги Навы, и даже Миша при прощании был грустный-грустный и порывался сказать что-то доброе и хорошее, но звучало это как протяжный рык… Кроме еретических мыслей, именно после разговоров с Епифанцевым впервые начавших приходить ей в голову, Мара переживала в те дни доселе неведанное ей чувство. Большую и чистую любовь. К Зоре. …Здесь следует сделать небольшое отступление. Понимание любви в Сестринстве отличалось от преобладавшего в старом мире не только, а быть может, не столько тем, что любовь к противоположному полу считалась аналогом скотоложества. Эта сторона идеологии Сестринства была как раз не самой интересной. . Работа Вождини «О любви и ревности» (ПСС, т. 30) по понятным причинам вызывала особый интерес у юных ведьм, множество раз обсуждалась и не раз критиковалась, Напоминаем, что степень свободы дискуссий в Сестринстве превосходила таковую даже в титовской Югославии, где молодой коммунист Стиве Шувар мог на страницах главной партийной газеты «Борба» публично спорить с человеком №2 в СФРЮ и главным теоретиком югославского самоуправленческого социализма Эмилем Карделем. По мнению Вождини, старая мораль проповедовала в качестве идеала единственную любовь до гробовой доски (дальше шло научной объяснение такой склонности старой морали, но мы его опустим). Такая любовь иногда встречается, и ничего плохого в ней, возможно, нет, но она исключение, а не правило. Человечица, чтобы развиваться, нуждается в разнообразии опыта, старая же мораль это разнообразие опыта отрицала. В итоге естественные склонности человечиц не удовлетворялись, из-за противоречия норм морали и естественных склонностей они чувствовали себя несчастными, убогими и греховными, а патриархату только того было и надо. Сверх того, любовь в старом понимании с ее фантазиями о рае с милой в шалаше была чувством глубоко антиобщественным, имея в пределе разбитие общества на замкнутые парочки, удовлетворяющиеся в себе и равнодушные к общественным интересам. А еще сверх того, психология современных человечиц сильно усложнилась сравнительно с психологией человечиц древних времен. В древние времена духовные запросы были настолько просты и примитивны, что, исключая патологические случаи, любая могла удовлетворить любую, более того, иной раз эти запросы – невероятно! – удовлетворяли даже хуемрази. Сейчас все не так. Человечица А может испытывать тягу к человечице В за ее красоту, одновременно к человечице С – за ее ум, к человечице D – за ее добрую душу, и т.д. Отказываясь от чувств к С и D ради чувства к В, А станет чувствовать себя покалеченной – и будет таковой на самом деле. Так не надо отказываться, товарищки!... Антиобщественной является не любовь сама по себе, а ее реакционное понимание и применение. Не надо уподобляться сталинистам древних времен с их пуританизмом, который был заведомо обречен, потому что загонял мощные потоки влечений под землю, а не перенаправлял их в нужное для коллектива русло. На смену порожденной патриархатом моноамории должна прийти полиамория. Любовь не делят, а множат, товарищки! Любовь, которая в старом понимании раскалывала коллектив на замкнутые в себе единицы из двух подъединиц, может стать мощнейшим средством спайки коллектива. Все Сестринство должно стать пронизано сетью любовных связей, которые придадут ему исключительную прочность. Причем в этих рассуждениях Вождиня говорилось именно о любви, о тонкой и сложной психологической надстройке над физиологическим базисом. Спать-то и так спали все со всеми – даже без любви, а из товарищеской солидарности. Рассуждения Вождини не были совсем уж оригинальны, и на них, конечно же, повлияла как практика, так и теория многих античных полисов, пример которых вообще был чуть ли не главным для Вождини – все эти ее «Мы – Спарта и Афины»… Критикессы Вождини указывали, что обрисованный ею идеал труднодостижим, что демон ревности, выращенный пятью тысячелетиями патриархата, силен, и что не раз встречаются трагические переживания, когда А любит В, а В спит с ней только из товарищеской солидарности, или когда В любит только С, а С любит В и еще десятерых. С другой стороны, защитницы взглядов Вождини писали, что, признавая возможность таких трагических переживаний, следует иметь в виду, что любой идеал, воплощаясь в действительность, сталкивается с противоречиями и приобретает ограниченный характер. Это не означает порочность идеала, а лишь подтверждает мысль Вождини, что действительность шире любого идеала, и означает возникновение новое противоречие, для решения которого потребуется новый идеал. В общем и целом, однако же, идея Вождини сработала. Сестринство действительно спаивалось лишенными ревности любовными связями, причем, хотя мимолетные интрижки допускались, подвергаясь лишь слабому общественному порицанию, преобладала тенденция к связям прочным и глубоким. Любовные связи могли объединять Сестер, занятых в разных сферах деятельности, и это расширяло поле опыта и укрепляло общественную спайку. Все это нужно иметь в виду, чтобы понять, почему Гекса, догадавшись о чувствах самой близкой себе человечицы к Зоре, не ревновала, а, с одной стороны, радовалась за Мару, с другой, беспокоилась за нее. В Зоре Маре нравились и ее прекрасное тело, и одухотворенное лицо, и простая и искренняя натура, и, самое главное, ощущение себя частью Сестринства, которое в высшей степени было присуще самой Маре. Древняя мудрица, чье имя осталось неизвестным и чьи труды были присвоены известным хуемразем Аристотелем, писала, что человечица – животное общественное, а в более точном переводе, полисное. Без полиса, без общины, без коллектива нет человечицы, есть зверь лесной. Сестринство и было своего рода полисом, с высочайшей спайкой и нежностью внутри – и с бескомпромиссной враждебностью к чужим. Мара, обнаружив в себе незнакомое прежде чувство, поняла, что как сблизиться с Зорей, она не знает. И речь шла не о том, чтобы спать вместе – это-то было легко, а о чувствах более тонких и сильных – о том самом взгляде из глаз в глаза. Мара была рационалисткой и, о людях и чувствах до сих пор знала больше умом, а не сердцем. Влюбленные часто писали Возлюбленным стихи, Мара попыталась написать поэму о героических боях Охранного имени Андреа Дворкин отряда, но, написав первые строки - Идет на врага Охранный отряд, И враг коварный ему очень не рад, …к своей чести поняла, что поэтессы из нее не выйдет. Зоря привыкла, что все воспринимают ее лишь как часть коллектива, сама пару раз неудачно влюблялась, причем те, в кого она влюблялась, даже ни о чем не заподозрили, но сама объектом высокой страсти пока не была. Все эти сложные сплетения чувств напоминали Древнюю Грецию и Итальянское Возрождение, и, конечно же, не имели ничего общего с нравами упадочного капитализма… Анабасис между тем продолжался. Июль подошел к середине, наши героини выбрались, наконец-то, к стоявшему, где его оставили, электромобилю и помчались. Они были уже недалеко от Города, когда увидели приближающийся к ним по заброшенной, но неплохо сохранившейся дороге тарантас. Зоря, сидевшая на переднем сиденье рядом со Стеллой, посмотрела в бинокль и воскликнула: - Сестрички, что это за чучело? Все всё поняли и расхохотались. Да, это была Устя, еще не подозревавшая, что дорога на восток в вожделенную Японию перекрыта устроившими резню хуемразями. Ей все объяснили. Устя принялась себя жалеть: - Бедная Устя! Где мои анимэ? Где мои японские тяночки? Что делать дальше, она не знала. Можно, конечно, было надолго остаться в Городе, но из-за мятежа хуемразей одинокая жизнь становилась небезопасной. К тому же в заброшенном Городе было приятно жить летом, неудобно жить осенью и почти невозможно – зимой. Наконец, Гексе начал приходить в голову план. - Совет! – сказала она. На совете она озвучила свое предложение. А что, если отправить Устю к Кривому и Андрону? Те уже, поди, распереживались. А потом пусть поживет некоторое время там – для своей же безопасности. - А согласится? – спросила Мара. - А что ей остается? – ответила Стелла. Устя беззаботно посвистывала и с интересом посматривала на незнакомую ей прежде Зорю. Мара отвела ее в сторону, ткнула кулачком под ребра и пообещала: - Убью! - Ути-ути, какие мы ревнивые - в стиле шута горохового пропищала Устя. Выслушав предложение направиться в село к Андрону, Устя спросила: - А что там обо мне скажут? - Ты, Устенька, похожа сейчас на древнего перехожего скомороха. Вот за него себя и выдавай, - посоветовала Мара. Дальнейший путь лежал через Город, где решили на два дня остановиться, чтобы обшарить всякие заброшенные места. Устя, как можно было предполагать, провела детство и юность где-то на Ближней Периферии, где сохранялось много заброшенных зданий, складов, подвалов и т.п. Поэтому в сталкерстве, как сказали бы в начале 21 века, она толк знала. С Устей решили передать гостинцы, найденные в ходе поисков. Оторвавшиеся от коллектива и предоставленные сами себе, наши героини разбалтывались и забывали суровую мораль Сестринства. Впрочем, если не возбраняется иметь привязанность к собакам и кошкам, почему нельзя иметь ее к хуемразям? Для Андрона Гекса нашла в библиотеке несколько книг по физике и медицине, совсем старую книгу Бюхнера «Сила и материя», а в других местах – хирургический скальпель, тонометр (с инструкцией, как его применять) и примерно по его росту лишь слегка поеденный молью плащ. К вещам прилагалась записка: «Так много хочется сказать – и так трудно это проговорить…Гекся». Стелла никому не написала ничего, но попросила Устю передать Кривому привет от Максима Осиповича – он поймет. Самым трогательным получилось письмо Навы ее 4-летнему брату, пошедшее в качестве сопровождения к зимнему пальто на вырост и игрушечному медведю: «Дорогой мой братец Ваничка! Сам ты письмо это не прочитаешь, но тебе его прочитают. Все у меня хорошо, едино токмо по тебе скучаю. Один ты у меня остался из всей прошлой моей жизни. Ну да ничего, подрастешь немного – в геи тебя заберем. Посылаю тебе пальто – года через три в самую пору будет, и медвежонка. Он совсем как Миша. Любящая тебя сестра Нава (бывшая Таня)». Объяснить, кто такой Миша, она забыла… А вообще, конечно же, можно и нужно было посылать из села экспедицию за оставшимися в Город бесхозными вещами - и, быть может, не одну. Отца Евграфа в Городе не было. Устя объяснила, что к нему, по его словам, явился «Господь в силе и славе» и напомнил, что хотя проповедь Слова Божия кошкам – дело богоугодное, но за ним нельзя забывать более важного дела, сиречь, обличения нечестивых прямиком в их сонмище. Посему отец Евграф, сопровождаемый трогательным прощальным мяуканием кошек, отправился в дальнейший путь… Выехав за Город, стали прощаться. Гекса ловила себя на преступном желании, бросить коллектив и направиться вместе с Устей в другом направлении. Устя была довольна, раскопав в одной из заброшенных городских квартир древние комиксы с тяночками. Будет что изучать. Проезжая место, где они встретили старичка с его рассказом о жидо-ящерках, Мара про себя ворчала: - Какой, как сказали бы полтораста лет назад, постмодернизм! Трансгендер на тарантасе, поп, проповедующий кошкам, дремучие мужланы, верящие в упырей о трех головах и не верящие в существование негров, - ну и мы, ведьмы, на электромобиле… Где, как сказала бы Вождиня, научный реализм? Она рассмеялась. Зоря вопросительно обернулась к ней. Мара пояснила: - Да вот думаю, до чего вся наша реальность – нереальна. - Ты тоже это замечаешь, да? – спросила Зоря… Дальше нужно было ехать к трем сестрам.