Холодные

Прошло почти две недели. Четырнадцать дней радио-тишины от Кэтрин. Её слова «несколько дней» растянулись в мучительную, неопределённую паузу, которая для Джесс начинала звучать как приговор. Тишина была хуже любой угрозы. В ней размножались страхи: Элайджа всё понял. Кэтрин бросила её. Клаус уже в городе. Каждая тень за окном казалась угрозой, каждый незнакомый звук — шагом первородного. Она металлась между желанием позвонить Кэтрин и животным страхом нарушить её запрет и всё испортить. Парадоксальным образом эта вынужденная изоляция заставила её по-новому взглянуть на дом. На Елену, которая стала чуть мягче после их прогулки, но всё так же держала дистанцию. На Дженну, вечно занятую. И на Джереми — её островок стабильности в бушующем море. Их связь была чем-то глубоким, почти биологическим. Им не нужны были слова. Взгляд через стол за завтраком, лёгкое касание плеча, когда она особенно напряжена, совместное молчание в его комнате под звуки гитары — этого хватало. Он не спрашивал. Он чувствовал. Он был её барометром, и сейчас его стрелка показывала «шторм». Иногда ночью он просто заходил к ней, садился на пол спиной к её кровати и включал тихую музыку, создавая своим присутствием звуковой щит от внешнего мира. Они не говорили о вампирах, о Кэтрин. Они говорили о всём и ни о чём — о глупых сериалах, о новых треках, о том, как странно пахнет старый дом после дождя. Это было их перемирие с реальностью. Однажды, когда в доме никого не было, Джесс, отчаянно ища хоть какое-то отвлечение, забрела в комнату Елены. Её взгляд упал на кожаную тетрадь, лежавшую непринуждённо на прикроватном столике. Дневник. Старая, детская привычка Елены. Рука потянулась к нему почти сама собой, движимая смесью любопытства и того самого, едкого чувства, что сестра что-то скрывает. «…Дженна наконец-то вернулась. Ура! Хоть какая-то нормальность. Мне больше не придётся изображать сестринскую идиллию с Джесс. Честно? Я её не понимаю. И не доверяю. То она смотрит на меня, как на виновницу всех своих бед, то вдруг зовёт «прогуляться, как сёстры». Это не естественно. Это как игра в куклы, где у неё непонятный сценарий. Я уверена, она всё ещё видится со Стефаном (или, что хуже, с Деймоном), несмотря на все свои уверения. Она ведёт себя как капризный ребёнок, а ей скоро восемнадцать. Пора бы взрослеть. Ладно, хватит о Джесс. Хотя нет, ещё немного: Дженне кто-то подсказал (или она сама решила) провести частную экскурсию по «историческим местам» для какого-то нового богатого жителя. Она предложила нам с Джереми присоединиться «для общего развития». Мы с Джером только месяц назад отбыли эту повинность на выставке колониального искусства, так что мы, естественно, взбунтовались. И о чудо! Дженна сдалась и сказала, что возьмёт только Джессику! Ха-ха-ха! Наконец-то и ей придётся пострадать, выслушивая эти бесконечные, нудные рассказы о кирпичах и датах. По правде говоря, мне даже немного жаль её. Немного. (Нет)…» Хлопок. Звук захлопнутой книги прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Джесс сидела на краю Елениной кровати, сжимая кожаную обложку так, что костяшки пальцев побелели. Горячая волна стыда, обиды и ярости подкатила к горлу. «Она мне так сопереживала… а на деле пишет это? Насмехается? Двуличная…» Мысль оборвалась. Внутренний голос, холодный и циничный, напомнил ей: а разве она сама не играла с Еленой в ту же игру? Не вела её под руку в кафе, зная, что это ловушка? Не лгала ей в глаза? На секунду в её голове мелькнула слабая, утопическая мысль: а что, если всё бросить? Вычеркнуть Кэтрин. Прекратить враньё. Попытаться выстроить эти хрупкие, фальшивые мостки в нечто настоящее с Еленой и Джереми. Просто жить. Как Джереми, который, казалось, нутром чуял опасность, но сознательно выбирал не знать подробностей, чтобы оставаться её чистым тылом, её связью с нормальной жизнью. Но строка «Наконец-то и ей придётся пострадать» жгла сетчатку. Всё хорошее, что затеплилось в ней за последние дни, погасло, затоптанное чувством предательства. Она аккуратно положила дневник на место, встала и вышла из комнаты, закрыв дверь с неестественной тишиной. «Что ж, Елена, — прошептала она себе под нос, спускаясь по лестнице. — Ты сама всё решила. Ты хочешь, чтобы я «пострадала»? Посмотрим, кто на самом деле окажется в эпицентре бури». ___ На следующее утро её разбудил вибратор телефона. На экране — тот самый, сохранённый под чужим именем номер. 8:13 утра. Сердце ёкнуло — надеждой? Страхом? — Катерина? — выдохнула она, прижав трубку к уху. — Что случилось? Ты где? В ответ — лишь ровный, безжизненный гул пустой линии. Потом тихий щелчок, и тишина. Джесс замерла, сидя на кровати. «Это не к добру». Первым порывом было перезвонить. Но железное правило Кэтрин висело в воздухе: «Только я выхожу на связь. Никогда не звони первой.» Нарушить его — значит подвергнуть риску всё. А что, если это был не она? Если телефон нашёл кто-то другой? Элайджа? Клаус? Мысль заставила её кровь похолодеть. Она сидела, уставившись на телефон, пока пальцы не онемели от напряжения. Рассудок твердил: «Нельзя». Инстинкт кричал: «Надо узнать!» В итоге победила изнуряющая, парализующая усталость. Она сдалась, откинулась на подушки и, против всех ожиданий, провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, где звонки смешивались с голосами, а тень Элайджи преследовала её по бесконечным коридорам. — Джессика Гилберт! Вставай! Мы выезжаем через сорок минут! — Голос Дженны, бодрый и не терпящий возражений, вырвал её из кошмара. — Можно я останусь мёртвым грузом тут? Умоляю, — простонала Джесс, натягивая одеяло на голову. — Нет! Это важно. И образовательно. Ты историю совсем запустила. — Я не виновата, что старый Треспи мог усыпить целую армию одной лекцией о таможенных пошлинах 18-го века. — Мистер Треспи, — поправила Дженна, заходя в комнату, — к счастью для твоего образования, на пенсии. Его сменил мистер Зальцман. И, между нами, он… вполне симпатичный. Джесс приоткрыла один глаз. — Ого. Дженна, у вас что, роман с учителем истории? Можно открыть шампанское? — Джесс! — Дженна покраснела, но улыбнулась. — Просто… он приятный человек. И хороший преподаватель. В общем, одевайся. Деловой стиль. Наш клиент — серьёзный человек. — Деловой стиль в Мистик Фолс? — Джесс фыркнула, но слезла с кровати. — Ладно, убейте меня сейчас. Час спустя, глядя на своё отражение в зеркале, она не могла не признать — получилось дерзко. Короткая юбка-карандаш, белая блузка, поверх — клетчатый пиджак в тон. Белые чулки и грубые ботинки на толстой подошве нарушали строгость, добавляя её фирменный налёт бунтарства. Она выглядела как студентка престижного колледжа, решившая сорвать урок. Дженна, увидев её, вздохнула, но одобрительно кивнула. «Сойдёт. Главное — не балахон и рваные джинсы». Такси высадило их на смотровой площадке у старого форта — одного из самых туристических и безликих мест в округе. Ветер с реки трепал волосы. — И где же твой серьёзный клиент? — Джесс скрестила руки, ёжась. — Заставлять дам ждать на ветру — не по-джентльменски. А нас тут целых две жертвы просвещения. — Он сказал, что встретит нас здесь, — занервничала Дженна, оглядываясь. — Возможно, он решил нас протестировать на стрессоустойчивость, — язвительно заметила Джесс. И тогда раздался голос. Низкий, бархатный, с тем самым, едва уловимым акцентом, который врезался в память. Он прозвучал прямо за её спиной. — Прошу прощения за задержку. Не удержался, прошёлся по тропе. Виды и вправду завораживающие. Джесс обернулась. Мир вокруг замедлился, звуки приглушились. Перед ней, в безупречном тёмно-сером пальто поверх костюма, стоял Элайджа Майклсон. Ветер не смел трогать его безукоризненную причёску. Его взгляд, спокойный и всевидящий, встретился с её, и в нём не было ни тени удивления. Только холодное, безмолвное подтверждение. Он знал. Он всё устроил. — Позвольте представиться, — сказал он, и его губы тронула вежливая, безжизненная улыбка. Он протянул руку сначала Дженне, затем — Джесс. Его пальцы были сухими и прохладными. — Элайджа Смит. Очень приятно. Его пальцы сжали её ладонь чуть дольше, чем того требовал этикет. Его глаза, цвета старого золота, впивались в неё, выискивая страх, признание, слабину. Внутри у Джесс всё оборвалось и рухнуло. Паника, холодная и острая, пронзила её. Прямо перед ней стояла причина всех запретов Кэтрин. И он смотрел на неё так, будто уже знал все её секреты. И самое страшное — он улыбался.