Мальчик на лавке

      Старые кроссовки шаркали по дорожной пыли.       Солнце начинало греть всё вокруг, становилось жарче. Не было бы так жарко, если бы был ветер, но он унёсся куда-то вместе с тучами, оставив только облака.       Некоторая сырость в воздухе смешивалась с теплом солнца и создавала такой неприятный купол мокрой духоты, что хотелось броситься в небольшие пруды, которые встречались то справа, то слева.       Парень шагал рядом. Теперь, когда он злится, его высокий рост казался ещё выше, а бледная кожа добавляла ему «холодности». Он шагал ровно, будто знал дорогу под ногами наизусть.       Мальчик нёс молчаливое радио и думал о том, почему не смог разбудить парня.       «Почему?» тошнотворно часто спрашивал он.       А тот не находил слов. Только мог виновато опустить голову и рассматривать мелкие камешки под ногами.       Как тогда с щепкой от лавки.       «Прости.»       Дорога проходила в тянущем молчании и тишине, что как-то тяжело лежала на плечах. Губы присохли друг к другу, в горле появился уже знакомый ком, который никак не получалось сглотнуть.       Не совсем вскоре показались знакомые домики и магазины. Окружение становилось «новее» и «современней».       Если мальчик думал о том, что он виноват, то парень думал о том, что всё идёт совсем не по плану. Если они пойдут пешком, то доберутся в лучшем случае к восьми. А это только до дома. До школы ещё нужно было доехать, а ждать непредсказуемый автобус было сравнимо с вечными страданиями.       — Какая фамилия у твоего классного руководителя? — вдруг спросил Никита.       — Захарчук.       Парень помнил её. Это учитель химии, но разве в седьмом классе она есть? В прочем, это не было главным. Главное то, что она была очень доброй по отношению к ученикам.       Он слышал, что она защищала кого-то перед директором.       Значит, можно урок и пропустить. Парень вздохнул и вернулся в реальность, где по дороге стелилась пыль, а тишину тревожили только шаги. И какое-то мурлыканье. Не в буквальном смысле, конечно. Просто тихое мычание Давида, идущего рядом, сильно походило на него.       Уши больше не могли уловить звук проезжающих машин, только слушали голос мальчика и пытались разобрать слова. Та песня.       Парень усмехнулся.       Зато нашел то, что ему нравится.

***

      Давид успел ко второму уроку.       Хоть поспал всего ничего, Никита с улыбкой вернулся домой и упал на диван, уже казавшийся намного удобней, чем был раньше. Смотря в потолок, парень думал о том, что будет сегодня, когда этот парнишка придёт со школы.       В голову лезли всякие мысли, касаемые Давида. Например, нужно было бы спросить у него про номер телефона. Да и есть ли у него телефон. Одна мысль опять постоянно маячила в голове:       Мальчик определённо ему дорог.       А за этой мыслью потянулась одна. «Почему?» А уже за той тысяча других возможных ответов.       «Он был одинок?» «Ему нужно о ком-то заботиться?» «Давид был похож на кого-то из прошлого?»       Или он…       Эта мысль пришла к ним одновременно.       Мальчишка просто сидел за своей партой и готовился к следующему уроку, как вдруг от осознания себя и всей ситуации захотелось провалиться под землю.       Под начало урока заперевшись в туалете, мальчишка не мог найти себе покоя. Его глаза широко смотрели на серую краску двери. Хотелось кричать, провалиться под землю, повторять одни и те же слова, которые пришли очень резко и неожиданно.       Это не в первый раз, когда ему придётся выносить все гадости. Об этом точно кто-то узнает, даже если он никому не скажет.       «Да по тебе всё видно.»       Какой стыд он испытывал, когда он провожал своего единственного друга до дома. К сожалению, тот в этот учебный год не появился.       «Ты такой же как те накрашенные по телеку, да?»       Ядовитые слова всплывали в воспоминаниях огромными камнями. Их, кстати, тоже кидали в него тогда. В спину, в лицо. Было больно больше душевно, чем физически.       «Да тебя никто не полюбит!»       Руки начинали сильно дрожать, изо рта вылетали тяжелые вздохи, а в голове крутились воспоминания.       Лето.       Как он любил лето.       Никто его не трогал, никто не обижал. Мальчишка мог слушать бесконечные слухи, которые мама очень громко обсуждала по телефону. Можно было пропадать на целый день со словами «я гулять на свежем воздухе». Спокойствие помогло отпустить друга.       Было так замечательно.       А сейчас было так же холодно как в понедельник на лавке. Только теперь Никита не придёт, он спит, ночью у него работа.       «Скажи, ты с ним уже спал, да?»       — Я тебя спрашиваю! — мальчик такого же возраста уже выходил из себя.       Уроки кончились относительно давно, но у школы всё равно столпилась кучка ребят. Мальчишка стоял в её центре, сдерживая слёзы. Все вокруг стояли, смотрели и ждали. Вверху сгущалась тьма и только один лучик, как прожектор, падал на мальчишку.       Как стыдно.       Мальчишка из параллели подошёл ближе и толкнул в плечо. Реальность вокруг пошатнулась, но Давид устоял на ногах.       — Ты ж у нас педик. Рассказывай, как он? Тоже педик, да? — мальчишка усмехнулся и его дружки подхватили.       В один миг его наполнило возмущением. Да как он смел такое говорить?       — А тебе так интересно? — не выдержав, спросил Давид, но так тихо, что только этот мальчишка и услышал. Точно услышал. Это понятно было по его оскорблённому лицу всё было понятно.       — Что? — протянул тот и подошёл вплотную. — Я тебе устрою за лживые обвинения.       — Эй! — все головы повернулись на звук. Давид уж подумал, что учитель, но нет. Силуэт шел со стороны дороги. Но он выглядел знакомым. — Уроки закончены! По домам!       Точно.       Давид улыбнулся. Сквозь панику и ощутимо сильное сердцебиение он узнал голос Никиты. Парня, что угостил солёными пончиками, что любил носить маску. У него были красивые руки с обветренной кожей.       — Пошёл ты. — крикнул мальчишка из параллели, что держал Давида за воротник.       Но парень не остановился. Он достал телефон и стал кому-то звонить.       — Доброго дня, Надія Олексіївна, — все вокруг напряглись, услышав не доброе имя. — Тут дрібниця знущається — все смотрели теперь уже на преближающего парня. Телефон он держал так, будто разговаривал на громкой связи.       — Правда чи що? — раздался противный голос учителя из телефона. — Зараз я вийду і як накричу. — вот было его спасение. Невольно Давид даже улыбнулся, но быстро поплатился за эту улыбку.       Мальчик из параллели ударил прямо в скулу и пустился прочь с другими ребятами.       — Давид!       Пол лица в миг стало каменным, потеряло всякую чувствительность. Мальчик увидел, что никого из них не осталось рядом, и разрешил себе пустить слёзы.       Никита, что-то быстро бормоча в телефон, буквально прыгнул к упавшему мальчику, схватившемуся за болевшее место.       baur karbon, Анет Сай — грустные глаза       — Покажи, покажи. — его голос дрожал так же, как и всё внутри мальчика.       Он повернул голову и, увидев усиленное волнение и ужас, перемешанный с болью, понял, что то мокрое место, которое он держал рукой, было таковым не из-за пота и грязной воды из лужи, в которую он упал.       Никита опустился на одно колено и усадил мальчика на ногу.       — Скажи, сильно болит? — Давид кивнул, а Никита запаниковал. Глаза бесцельно бегали по мокрым камням, выложенным вокруг школы, но в голову пришла только одна идея:       Забрать его домой.       Мальчик повернулся к нему и положил голову на плечо. Внутри парня всё перевернулось, заставило остановить глаза, медленно опускать их.       — Забери меня. — тихо сказал мальчик, протянув руку к толстовке с множеством странных рисунков или принтов. Сжав ткань он добавил ещё тише: — Пожалуйста.       У мальчика дрожало всё, это Никита не мог не заметить. Пришлось взять его на руки, но не как муж жену на свадьбе, а так, чтобы колени упирались в живот, плечо чувствовало как мальчик дышит, а тонкие, дрожащие руки могли обнять его за шею.       Когда Давид сидел в машине он лежал в кресле на боку и не сводил глаз с Никиты.       — Мы сейчас кое-куда заедем. Ненадолго. — кинув взгляд на испуганного мальчика, парень понял, что тому либо всё равно либо ещё что-то. Глаза наливались грустью, а никаких шуток в голову не приходило. Да и какие тут шутки, когда его унизили перед всеми. Ох… точно…       Те самые хулиганы из параллели или его класса.       На самом деле невыносимо хотелось серьёзно поговорить. О родителях. Об унижениях. Но… что-то определённо подсказывало, что лучше не стоит даже спрашивать о причине этих унижений. Интуиция говорила ясно, понятно и доходчиво: «Никита, не нужно делать ему больно».       Когда же он вышел из машины, оставив мальчика там, Давид смог распрямить ноги и уставиться вверх.       Половина лица ныло, стремилось вниз, будто висело на черепе. И это единственное, что могло отвлечь от мыслей. А все вертелись вокруг сло́ва, который преследовал его всю жизнь.       Страх.       Ему было так страшно. Он боялся того, что будет больно. Что будет одиноко. Что эти грусные голубые глаза больше никогда на него не посмотрят. Не улыбнутся.       Руки снова прилипли к локтям, снова хотелось заплакать прямо здесь в машине. Но тут было тепло. Тут где-то можно было почувствовать запах того шампуня. Лаванда. Такое смешное слово, но оно нагоняло такое чувство сравнимое с…       С чувством, когда понимаешь, что ты маленький, а океан, перед которым ты стоишь, огромен. Он кажется таким бесконечным, что твоё существование вовсе ничтожное. Но ты стоишь перед ним. Ты живешь. Ты — есть.       Океан.       Наверняка такой глубокий, и Давид там утонет. Или заберёт ещё много жизней. От этого он был очень печальным.       Задняя дверь внезапно открылось, и парень что-то положил. Звук походил на какую-то коробку. Любопытство заставило заглянуть назад (он сидел на переднем сидении). Кошачья переноска. От чего кошачья? Из решетки торчали тонкие усы.       Никита снова сел за руль. Пристегнулся и…       Глаза.       Такие же грустные, как океан. Такие же глубокие, что можно было бы утонуть в них.       Лицо Никиты было и расстроенным, и заинтересованным… и грустным. Его вид не вызывал никакой радости. Совсем не хотелось смотреть на его грустные глаза. Хотелось, чтобы они смотрели с счастьем, может, когда-нибудь с гордостью, или вообще с лю…       Детское лицо выдавило смущённую улыбку.       — Марта. — лишь сказал парень и тоже улыбнулся.       Но от чего-то стало не по себе.

***

      Дома их ждало красное радио, которое тут же начало работать. Мальчик, как только скинул с себя ношу рюкзака, сразу побежал на кухню.       Никита тоже зашел на кухню, но не сразу. Первым делом он выпустил Марту из переноски. Та тут же побежала на кухню, но остановилась, чувствуя присутствие чужака.       — А почему она всё время там была? — спросил мальчик, настроив радио на 98,5.       — Не всё время. — парень не чувствовал никакой усталости, хотя хотелось сесть и не вставать. Потягивать воду с лимоном и слушать болтовню мальчика, когда на фоне звучало это красное радио. — У неё были проблемы с пищеварением и я отвёл её к ветеринару.       Кошка встала перед Никитой, не давая ему пройти, будто защищая. Но интерес к «гостю» был. Пушистые лапки медленно ступали на встречу Давиду, который опустился на колени и просто ждал. Марта точно не собиралась его царапать.       И это очень радовало.       Когда маленьких рук коснулась мягкая шерсть, мальчик радостно поднял голову и встретил улыбающиеся лицо с нелепо торчащими кончиками ушей. Но это выражение лица смотрело так… тепло. Точно тепло. Умилённо. И лю…       Это описание так и просилось на язык с того самого момента, как Давид понял всё.       Он понял причину красивых рук. Лавандового куста в диком лесу. Огромное океана. И того чувства, которое можно было назвать доверием. Может, если будет удачное время, мальчик возьмёт и поделится всем тем, что по его мнению могло выглядеть не нормально.       — Ээ… Знаешь. — начал Никита. — Меня тревожит та школота. Я бы хотел… знать, если ты вдруг захочешь мне рассказать. — оба поняли, что он имел ввиду не только «школоту».       Она была кое в чём права. По Давиду всё видно. К нему плохо относятся не только родители, одноклассники, но и мир в целом. А этот парень просто возвращался от бабушки. Встретил мальчика, который не с того не с сего стал жить с ним.       Парень сидел, закинув ногу на ногу, на диване и перебирал шнурки от капюшона, который хотелось натянуть так, чтобы скрыть за ним лицо. Было как-то стыдно спрашивать про что-то плохое, когда мальчик знакомится с Мартой.       — Я… — Давид понимал, что этому парню можно доверять. Он заметил, как его грудь преподнялась в нервном вздохе, но помотал головой. — Я скажу тебе.       И этим мальчик подписал себе приговор.       Приговор на лю…

***

      Вечером, когда солнце скрывалось за домами и медленно спускалось по небосклону, отправляясь дальше на запад, парень уже выжил половину лимона в воду. Мальчик же игрался с Мартой и всё ещё слушал радио, но уже на какой-то другой волне.       — Мне на работу пора. — сказал Никита, в который раз проверяя часы. Давид о чем-то задумался.       — А возьми меня с собой? — тут парень и вовсе выпал в осадок. Когда он представил это маленькое чудо в свете неона между огромными верзилами и высокими да́мами, ему сразу хочется уволиться с такой работы. Хоть он никогда этого и не сделает, но чувство было бы такое же, как сейчас.       — Не уверен, что… Ты слишком… Там не место для… — парень сидел по-турецки и спрятал руки между ног.       — Да ладно. Пожалуйста. — мальчик встал, подошел к парню и положил руки на ногу. Парень точно пропустил удар.       Потому что мальчик сидел за дверью в помещении для персонала с двумя пластиковыми контейнерами, в котором была еда, и поглядывал за Никитой через небольшую щёлку. Свет был выключен, его никто не заметит.       На самом деле он любовался. С восхищением он смотрел на то, как красивые руки делали разные напитки. Как они указывали на ассортимент. Как просто были. Прислонившись головой к стене, Давид любовался им. Из темноты, тишины и…       Как странно звучало это слово у него в голове.       Из любви.       Да, мальчик не до конца понимал, где находилась эта граница значения слова «люблю», но сравнивал это с чувством, которое было только в присутствии Никиты. Оно сопровождало его и раньше, но из-за многолетних издевательств он подавил в себе это чувство.       Надо признаться, вполне успешно.       Сейчас же этого сделать не получалось. Этого чувства было слишком много. Хотелось им поделиться. Хотелось вылить его в объятия, сделать их особенными.       Сделать себя особенным.       Для Никиты.       Здесь, в темноте, под шум музыки и разговоров, в голове представлялось самое разное. Мысли чаще всего крутилось вокруг той ночи, когда ему приснился кошмар. А парень пришел и просто лёг рядом. Его голос звучал так взволнованно, что совсем не хотелось его больше беспокоить и заставлять так звучать. Но он не ушёл, остался, обнял. В этих объятиях было так тепло, что даже жарко, но…       Но тогда мальчик почувствовал всю амплитуду эмоциональных качелей. От страха, через обиду, смущение, до счастья. Спокойствия.       После мысли переместились в тот момент, когда Никита достал из холодильника лёд. Его пальцы касались его щеки, а глаза пристально рассматривали место, которое теперь заклеено пластырем. Его, конечно, трогали сомнения, вспоминая количество крови, которое парень бережно собирал с лица. Но он был в тот момент… заворожен. Этой заботой, красивыми руками с обветренной кожей, этим уже знакомым запахом лаванды, этим симпатичным лицом…       Ему было совсем не до крови.       А Марта была хорошенькой. Она была даже чем-то похожа на самого хозяина.       Очень милая.       — Уже спать хочешь? — Никита вдруг показался в помещении и взял один контейнер. Видимо, у него тот самый секундный перерыв.       — Нет-нет. — мальчик активно помотал головой, стараясь вытряхнуть все те «неправильные», как говорили многие, мысли. — Я ещё долго не спать могу.       Парень кивнул. Посмотрев на часы, он сказал:       — Когда маленькая стрелка будет на трёх, а большая — на шести, то можешь засыпать. — Давид тоже смотрел на часы, стараясь запомнить. То есть это будет… три тридцать.       — Хорошо. — мальчик открыл второй контейнер и стал жевать бутерброд. Он был чуть тёплым, но всё равно вкусным. И не потому, что он был сделан Никитой… только от части.       После Никита снова вышел.       Только вот сознание мальчика, уже ничем не тревоженное, проваливалось в сон.       В сон... о любви.       О его любви. К парню, что угостил солёными пончиками, что мыл голову лавандовым шампунем, что был невыносимо добрым. А невыносимо, потому что из-за его доброты внутри поселилось такое воздушное чувство, которое сложно хранить в себе. Снова в голову приходили воспоминания и новые картинки, придуманные сознанием, что на половину спало.       Давид, погрузившийся в темноту и сон, не замечал ничего вокруг себя.       Как и то, что он пропал.